– А мне так вас жалко, – сказал я, показывая глазами на тетушку.
– Ничего, – отвечала Софья, – на земле все недолго, и горе, и радость; умрем, другое будет…
– Что ты там страхи-то говоришь, – вскричала тетушка, вслушавшись в последние слова. – Вот уж, батюшка, могу сказать, утешница. Чем бы больного человека развлечь, развеселить, а она нет-нет да о смерти заговорит. Что, ты хочешь намекнуть, чтобы я тебя в духовной-то не забыла, что ли? В гроб хочешь поскорее свести? Экая корыстолюбивая! Так нет, мать моя, еще тебя переживу…
Софья спокойно посмотрела в глаза старухе и сказала: «Тетушка! Вы говорите неправду…»
Тетушка вышла из себя: «Как неправду? Так ты собираешься меня похоронить… Ну, скажите, батюшка, выносимо ли это? Вот какую змею я у себя пригрела».
В окружающих прислужницах я заметил явное неудовольствие; доходили до меня слова: «Злая! Недобрая! Уморить хочет!»
Тщетно хотел я уверить тетушку, что она приняла Софьины слова в другом смысле: я только еще более раздражал ее.
Наконец, решился уйти; Софья провожала меня.
– Зачем вы вводите тетушку в досаду? – сказал я кузине.
– Ничего, немножко на меня прогневается, а все о смерти подумает; это ей хорошо…
– Непонятное существо! – вскричал я, – научи и меня умереть!
Софья посмотрела на меня с удивлением.
– Я сама не знаю; впрочем, кто хочет учиться, тот уж вполовину выучен.
– Что ты хочешь сказать этим?..
– Ничего! Так у меня в книжке записано…
В это время раздался колокольчик: «Тетушка меня кличет, – проговорила Софья, – видите, я угадала; теперь гнев прошел, теперь она будет плакать, а плакать хорошо, очень хорошо, особливо когда не знаешь, о чем плачешь».
С сими словами она скрылась.
Я возвратился домой в глубокой думе, бросился в кресла и старался отдать себе отчет в моем положении. То Софья представлялась мне в виде какого-то таинственного, доброго существа, которое хранит меня, которого каждое слово имеет смысл глубокий, связанный с моим существованием, то я начинал смеяться над собою, вспоминал, что к мысли о Софье воображение примешивало читанное мною в старинных легендах; что она была просто девушка добрая, но очень обыкновенная, которая кстати и некстати любила повторять самые ребяческие сентенции; эти сентенции потому только, вероятно, поражали меня, что в движении сильных, положительных мыслей нашего века они были забыты и казались новыми, как готическая мебель в наших гостиных.
