— Это тебе, — Саша подвинула Давиду последний ломтик огурца.
— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — Забрать у беременной женщины солёный огурец, я же не изверг какой-то.
Он выложил ей на тарелку и последний пельмень, а сам понёс на кухню грязную сковороду и свою чистую тарелку — Давид ел прямо из сковороды. Ел сосредоточенно, уверенно, вкусно, с удовольствием. «Как будто всю жизнь этим занимается», — улыбнулась Саша, исподтишка наблюдая, как он осторожно надкусывает горячий пельмень, дует, а потом отправляет в рот целиком.
Как макает хлебом в соус, заражая своим аппетитом. И подсматривает исподтишка, как она за ним следит.
Пожалуй, она бы ела с ним каждый день. Церемонность её отца, маленькой ложечкой разбивающего скорлупу, а затем той же ложечкой выедающего жидкий желток, словно мозг, была ей противна с детства. Как и жеманность брата. Что бы Ярослав ни ел, казалось, его кормят одним говном: с такой брезгливостью зубами он соскребал с ложки кашу, картофельное пюре или чёрную икру.
"
"Все эти обязательные ритуалы, холодный брют к завтраку, накрахмаленные салфетки, вода к кофе, конечно, утомляли только прислугу, не Сашу. И, наверное, всё это даже было правильно и согласно этикету, но не обязательно же каждый день при полном параде спускаться к завтраку, иногда можно и в ночной сорочке, и в кровати, и хлебушком вымакать, как Давид.
Саша была уверена, Давид Гросс не осрамится и в самом изысканном ресторане, и вилку для улиток не перепутает с щипцами для омаров, но её подкупала его житейская простота — с ним было легко, свободно, спокойно, уютно.
Конечно, до того момента, как он открывал рот, чтобы сказать ей очередную гадость.
— Какой будешь чай? — окликнул он Сашу из кухни, глядя в шкафчик над кухонным столом.
— Я буду кофе, — ответила она.
— Кофе вредно во второй половине дня, и тем более в твоём положении. Ладно, выберу сам, — сказал он, вытащил пачку с нарисованным иван-чаем и закрыл дверцу.
Последний раз, кроме прислуги, чай Саше приносил Ярослав в тот день, когда похоронили маму.
Саша простыла на кладбище, разболелась, неделю не вставала с постели, и Ярос приносил ей то молоко с мёдом, то отвар ромашки, то тёплый брусничный морс.
Она так и не выкинула из головы это трогательное воспоминание, поражавшее тем, что самая тяжёлая неделя её жизни, была единственной, когда они с братом были близки. Он рассказывал ей смешные истории и читал сказки, как маленькой.
