В том, что он найдет организатора, Гуров не сомневался, он всю свою агентуру на уши поставит, всех должников напряжет, пойдет на любые переговоры с уголовниками, как бывшими, которые теперь превратились в бизнесменов, так и настоящими, он с самим дьяволом договор подпишет, но найдет того, кто все это придумал, сколько бы времени это ни потребовало! Душившая его ненависть к этому подонку была тем более мучительна, что пока не находила выхода, и Лев изо всех сил старался успокоиться, чтобы перевести это состояние в холодную, рассудочную ярость.
С огромным трудом ему это удалось, и в результате в Фомичевск он приехал в состоянии более-менее адекватном.
— Какие новости? — спросил он, зайдя к Косареву."
"— В Сабуровке охранника опознали — Тихонов это, в Москву по этому поводу я уже Стасу позвонил, протокол опознания привезли, — сказал Андрей Федорович. — В сгоревшем доме все еще работают, только не пойму, что они там ищут.
— Да нечего там искать, — отмахнулся Лев и тут же позвонил Орлову, мысленно ругнувшись про себя на себя же, что не сделал это раньше, еще из машины.
— Петр Николаевич, отзывайте людей из Сабуровки — не проводили там операций.
— Все равно пусть покопаются — вдруг чего-нибудь полезное найдут? — ответил тот. — Ну ты там все дела закончил?
— Да, сейчас соберусь и в Москву! — Лев отключил телефон и спросил у Косарева: — Вы слух пустили?
— А как же? — удивился тот. — Как ты велел, так и сделали, только результатов пока никаких.
Но как только что-то появится, мы тебе тут же сообщим. А ты, значит, уезжаешь. Так, может, посидим на дорожку?
— Спасибо, Андрей Федорович, только до Москвы путь неблизкий, — отказался Гуров. — Ну, счастливо оставаться! И всем остальным от меня привет передай и благодарность за помощь.
Из управления Лев отправился к матери Фомина, где плотно пообедал, собрал свои вещи и, несмотря на ее бурные протесты, оставил ей деньги за проживание и питание — он не привык быть кому-то чем-то обязанным.
Бросив сумку в машину, он поехал не сразу в Москву, а в другое место, потому что было у него одно дело, которое он обязан был сделать, чтобы сохранить уважение к самому себе и по-прежнему считать себя не святым, конечно, но хотя бы среднепорядочным человеком. И он его сделал!
А в Москве у Крячко к этому времени уже ухо распухло и покраснело от постоянных телефонных разговоров.
