Белые оконные рамы, трещины на стеклах, сквозняк, выцветшие шторы. Строгий голос высокой женщины с пучком волос на затылке.
Я чувствую запах: сырость, хлорка, горелое масло с кухни, сигаретный дым с лестничного пролета. Я слышу каждый шорох и звук: как баба Нюра, наша сердобольная и ворчливая уборщица, трет мокрой тряпкой пол после отбоя, как что-то шепчет во сне Катя, как скрипят половицы под шагами воспитательницы.
Я слышу свои мысли, они кричат, разрывая сознание, а сердце обливается слезами как я сама.
Наша старшая воспитательница приходила еще не раз, я плакала по ночам несколько месяцев, пятилетний ребенок не понимал, что происходит. Пока психолог, Марина Олеговна, это я потом уже поняла, кто она, не рассказала, что мы с братом останемся здесь жить.
Но к этому времени в веселой и жизнерадостной девочке Арине что-то сломалось. Точнее, сломалось все. Где-то внутри ломается что-то важнее костей.
– Артемка, но ведь это неправда, скажи, что неправда? Мама придет за нами, – я снова плакала, дергая брата за рукав спортивной кофты, а он просто смотрел в одну точку.
В нем тоже что-то сломалось. Это был теперь не мой Артемка – задира и хвастун, а еще самый лучший и веселый старший брат на свете. За этот месяц, что мы были здесь, он похудел на лице ссадины, волосы отросли, в глазах пустота, а еще злость.
– Все правда, Аринка.
– Нет, нет, этого не может быть.
– Ты сама видела.
– Я ничего не видела. Артемка, где мама? Скажи, она придет за нами? Скажи, пожалуйста.
– Не придет.
Она умерла, они все мертвы. Они бросили нас.
Помню свои эмоции, это был дикий, самый настоящий ужас и страх. Я так не боялась больше никогда. Он пропитывал насквозь, заполняя тело и сознание, он повелевал мной, а меня уже не было.
Нет, тогда ничего такого я не понимала, а вот потом память постоянно откидывала назад, заставляя с каждым разом ловить все новые грани ужаса.
Марина Олеговна толком ничего не говорила, смотрела с жалостью в глазах, задавала разные вопросы, но всегда спрашивала о родителях в прошедшем времени.
А в столовой через пару недель ребята, что постарше, тыкали в меня ложкой и говорили, что я та самая, у кого отец забил мать молотком, а сам застрелился.
Меня тогда накрыла истерика, первый мой приступ на фоне истощенной психики. Говорят, что дети в маленьком возрасте переносят потерю легче, чем в подростковом, – что ж, возможно, если их поместить в благоприятную среду. Наш детский дом так назвать нельзя было.
