Кажется, что каждое его дальнейшее слово будет звучать как стук молотка, который забивает огромные гвозди в мой гроб.
– Ты знал, что так будет, – мой голос как шелест осенней увядшей листвы под ногами. Она никому не нужна, так же, как и я.
Не пойму, почему мне так страшно? Я ведь никогда физически не боялась Никифорова.
Снова начинает мутить, вцепившись до ломоты в пальцах в столешницу, пытаюсь рассмотреть в полумраке помещения мужчину, что стоит от меня в нескольких шагах. Костя в форменной рубашке и пиджаке, на погонах все еще две звезды и не тающие с улицы снежинки.
Веет холодом. Может, я уже умерла и попала в свой собственный ад? А Костя мой первый, единственный надзиратель, палач и кукловод. Я помню все, что он обещал – сделать из меня свою любимую полуживую игрушку. Но ведь он не посмеет так поступить? Мозг отказывается верить.
Мужчина отходит в сторону, сглатываю скопившуюся слюну, вспыхивает верхний свет, зажмуриваюсь, инстинктивно обнимаю себя руками.
Щелчок зажигалки, шаги, облако сигаретного дыма.
– Посмотри на меня.
Боюсь.
Не за себя боюсь.
– Посмотри на меня!– Голос режет тишину и мои нервы.
Если слова Серафимы и мои симптомы верны, то я действительно беременна, хотя в это мало верится. Я все еще не могу свыкнуться с этой мыслью и своим состоянием. Но страх за тот крохотный комочек, что уже растет внутри меня, страх за ребенка Тихона до такой степени всепоглощающий, что парализует.
– Моя любимая девочка боится? Ты боишься, Арина? Боишься меня?
Это что-то новое для него.
Я никогда не показывала страх, могла кричать, проклинать, но во мне никогда не было этого животного страха перед кем-то.
Волны его энергетики сбивают с ног, качнулась. У Кости она особенная. Темная, угнетающая, парализующая. Запах сигаретного дыма и крови, вот что я чувствую в первую очередь, а еще собственный ужас и бессилие.
– Что ты хочешь, я не пойму? – срываюсь, вскидываю голову, смотрю в глаза мужчины.
Он постарел, или я забыла, как он выглядит. Седины и морщин стало больше, под глазами синяки, их скрывает ровный загар. Он медленно затягивается, выпуская дым в сторону, в зрачках одержимый блеск.
– Тебя. Ты ведь моя, Арина. Всегда моей была. Разве ты думаешь, я тебя отпущу?
Звучит совсем не ласково, как констатация очевидного неоспоримого факта, как мой приговор на все оставшиеся годы жизни. Хочется рыдать и рвать на себе волосы от неизбежности.
