А я была такого плохого мнения о его брате, а оказалось, что он изыскивал возможности для лечения. За что был заочно мною прощён, хотя я его ни разу и не видела.
И Паша очень обрадовался, когда я нашла его. Мы продолжили наши литературные беседы, а потом они как-то переросли и в личные разговоры. И говорилось мне с ним легко. Недавно я пришла в таком угнетённом состоянии, что даже не смогла читать, точнее дошла до сцены признания в любви в “Бедной Лизе” и вдруг разрыдалась, не сдержавшись. А потом всё рассказала Паше.
Да, вот так, как на духу, совершенно чужому человеку. Извинялась потом, что вывалила на него ворох своих проблем, когда ему и так нехорошо – лечение давало побочные эффекты, и Паша с трудом с ними справлялся. Но он как-то странно и очень по-доброму улыбнулся и сказал, что рад помочь, выслушав.
И вот сегодня тоже заметил, что моя ночь не прошла без слёз. А всё потому что вчера Артур привёл Лиду (Ладу? Снова забыла)
Прямо на ужин. Познакомил с родителями, ухаживал за ней за столом как настоящий джентльмен.
Мне не то что еда не лезла в глотку, казалось, что съеденное на обед просилось обратно. А рыжая ещё и села ближе ко мне, улыбалась, будто мы старые знакомые. Попросила показать, где у нас уборная, болтала там что-то. А моё сознание её трёп никак не воспринимало, уши словно заложило и туманом перед глазами всё заволокло.
Я написала Эдику, попросила приехать за мной. Он был тут как тут уже через двадцать минут, и папа и его пригласил к столу. Вот где был ужин мечты.
Дышать было просто нечем от напряжения, будто все мои мышцы, что приводят в движение грудную клетку, одеревенели, застыли в болезненном спазме, с трудом пропуская каждый вдох.
Артур и рыжая потом уехали, а у меня сил не хватило ехать куда-то с Эдиком. Мы погуляли немного в саду, а потом я закрылась у себя в комнате и долго-долго плакала.
Не знаю, за что мне эти муки и что такого я сделала. Врали все эти поэты и писатели о любви как о прекрасном чувстве. На самом деле она жутко изматывает и пожирает изнутри.
– Переживу, – усмехнулась я, не став врать и отпираться. Кстати, только Паше я разрешала переиначивать моё имя и это не коробило. Даже казалось милым.
– Конечно, переживёшь, – он улыбнулся. – Всё образуется, вот увидишь. Я точно знаю.
Ах, если бы это было действительно так, если бы он и вправду мог знать. Но он не мог. Никто не мог. Если только сам Господь Бог, но он точно мне не скажет, что задумал.
Мы ещё какое-то время поболтали.
