Отмучался? — поприветствовали мы нашего товарища. — Теперь все будет кайфово. Тут оттяжка, что надо.
— Хорошо, — легко согласился он и стал снимать бронежилет с разгрузкой.
«Умет» погиб в самом начале входа в Бахмут, когда мы пытались закрепиться в первых домах. Он, как и многие до него, ничем не выделялся, пока обстоятельства не сложились таким образом, что ему пришлось прикрывать отход своей группы и, практически жертвуя собой, спасать своих товарищей. Он отстреливался, пока у него была такая возможность, и, когда закончились патроны, попытался выбраться из-под огня украинцев, наседавших со всех сторон.
Скорее всего, он умер совершенно безболезненно и даже не почувствовал боли, как это бывает, когда в тебя попадает очередь пулеметчика.
На следующий день я пришел в себя и стал вспоминать, как я девятнадцатилетним пацаном возвращался из командировки в Чечню и мечтал запрыгнуть на мотоцикл, набухаться, переспать с красивой девочкой и съесть килограмм мороженного. А теперь мне сорок один год, и я не хочу всего этого.
Я хочу съездить за своей кошкой в Саратов и не спеша пройтись по Москве. Зайти в кафе и выпить чашечку кофе. Сходить в кино и поговорить со своими друзьями. Мне не нужно никакого праздника. Мне нужны тишина, покой и минимальное количество разговоров о войне. Потом я вспоминал этого упыря с выпученными глазами и его «Мне нужны американцы!», и меня накрывала волна жалости к себе и сожаления.
— Почему я его не убил? Нужно было мочить его! И проблем бы не было.
— Все, что ни делается, все к лучшему, — просыпался мой гражданский.
— Ты честно отвоевал свое и остался жив. А мог бы остаться там. Ведь мог?
— Мог…
— Расслабься тогда и занимайся выздоровлением.
На следующее утро нас разбудил бодрый женский голос. Нас стали вывозить и грузить в транспорт, чтобы везти в аэропорт для транспортировки в Ростовский госпиталь.
— Чего ты встал? Рот раззявил. Вези его быстрее и возвращайся! Мухи сонные. Ты и на бабе такой же, как тут? — орала на медбратьев статная очень красивая женщина в военной форме, которая командовала эвакуацией.
На вид ей было лет тридцать пять, но, возможно, я был настолько ей очарован, что неверно определял ее возраст.
— Во, баба! У меня аж привстал, — шепнул мне с похотливой усмешкой боец, лежащий на соседних носилках.
— Ага. Огонь, а не женщина.
— У кого тут привстал? У тебя что ли, плюгавый? Яйца-то на месте? Привстал у него, — напала она на нас.
И я увидел, как боец вжался в носилки, завороженно глядя на женщину-самца.
