Задние седушки у нее были удалены, и в ней легко могло размещаться два «трехсотых», или «двухсотых» лежачих бойца. Это было произведение искусства, которое не стыдно бы было показать в старом фильме «Безумный Макс». Эта машина полностью соответствовала постапокалиптическому миру, в который я переместился из рафинированной Москвы. Бензобак был пробит, и вместо него между ног у пассажира стояла двадцатилитровая пластиковая канистра с бензином и пристроенным к ней насосиком.
— Если что-то прилетит, я превращусь в Гастелло — вслух подумал я, зажимая этот импровизированный бензобак между ног.
— Да не переживай «Констебль»! Если что, сгорим вместе. Раз, и сразу в Вальхаллу! — поддержал меня водитель.
Еще с Чечни у меня был страх передвигаться в районе боевых действий на транспорте. Я много раз видел последствия подрывов техники на фугасах, видел, как калечит людей, которые сидели внутри БТРов и БМП. Как только я открыл дверь этой колымаги, у меня в голове сразу стало прокручиваться кино «Бесславная гибель в консервной банке».
Страх, которые накатывал волной, делал ноги ватными и вызывал желание блевануть. Усилием воли я сел на переднее сидение, вцепился в торпеду и чуть ли не крикнул: «Давай быстрее! Рванули отсюда!». И хотя линия фронта отодвинулась на целый километр, я ничего не мог поделать с этой фобией и боязнью замкнутого пространства, в котором я терял мобильность и контроль над ситуацией. Мой страх был для меня абсолютно логичным и функциональным. Машина, в отличие от одиночного бойца, это приоритетная цель.
В этой машине мне точно обеспечена смерть, и она не будет легкой. Расслабился я только когда выскочил из нее у штаба в Зайцево.
— А заплатить? — крикнул мне вдогонку водитель такси с смехом.
— Постой здесь. Никуда не уезжай. Я сейчас вернусь, — на автомате выдал я ему фразу, при помощи которой кидали таксистов в девяностые.
«Крапива»
В этот раз, когда я вошел в штаб, у меня было полное ощущение, что я настоящий командир. Что-то поменялось в принятии своей компетенции в этой должности.
До этого, когда меня называли этим словом, моя гражданская неуверенная часть всегда ставила под сомнение это звание:
— Ну какой ты командир? Самозванец! Ни опыта, ни образования.
В этот раз я не услышал этого голоса. Я заглянул внутрь себя и встретился взглядом с жесткими глазами и лицом, закрытым балаклавой с низко надвинутым безухим трофейным шлемом.
— Не ссы, «Констебль»! Я тут, — поддержал меня мой внутренний вояка.
