Глаза слипаются — сил нету! За полчаса долетаешь туда, сидишь ждешь. Эти гребаные прилеты: то там упадет снаряд, то тут. А ты сидишь и ждешь, когда они притащат «трехсотого». Передают: — «Идем пока, жди».
Когда он рассказывал мне это, он переживал и как будто хотел, чтобы я понимал, что ему тут тоже не просто, хоть он и не на передовой. И я понимал и чувствовал вместе с ним эмоциональный коктейль из страха и злости. «Сезам» делал для нашего подразделения не меньше остальных. Он был одной из частей фундамента, на котором держалась остальная конструкция.
Человеком, на чьих хозяйственных талантах держалась доставка.
— Сидишь и ждешь, когда притащат. Раньше же пешком все, чтобы не раструсить. Потом мы нашли «квадрик».
Механиков вот недавно нашел нормальных. Начал потихоньку рукастых собирать. Первый «квадрик» отогнал. Маленький тракторенок сделали. Потом два мотоцикла отогнал на эвакуацию. А сейчас вот сделали два больших трактора!
— Теперь точно будет полегче, чем в тот день, когда танк нас разобрал, — вспоминал я.
— Там же тридцать «триста» и шесть «двести» было.
— Это был полный бардак! А самое интересное че? Я же не медик! Хер его знает, правильно их там перебинтовали или нет. Помню, учили, что, главное, это артерии перетянуть. Загрузили их и говорят: «Топи!». Ну я понял для себя: «Похер, что орет. Орет — значит живой. Да, больно. Потерпи браток.
Зато выживешь».
«Сезам» задумался.
— Страшно было. Очень. Я же и «Моряка» потом забирал вместе со всеми — с разведчиками нашими из группы «Серебрухи».
Там целая машина была «двухсотых». Я этим, кто привез их, говорю: «Открой. Там мой близкий где-то». Там двое наших еще было: «Фармацевт» и молодой один. Хороший такой парнишка. Я «Моряка» там искал, искал и смотрю, он… — «Сезам» запнулся, — лежит. Глаза открыты. Хер знает почему.
Я ему их закрываю, а они открываются. «Жека, задолбал ты, — говорю, — закрой глаза!». Я ему закрываю их, а он опять открывает… Не знаю, че такое. Плохо было.
Мы вместе все записались втроем — «Матрос» и «Банур». Дружили мы.
Он опять грустно посмотрел на меня.
— Плохо было. Когда не знаешь «двухсотого» — легче.
А после этого уже похер все стало. И «Банура» тоже жалко.
На данный момент работа эвакуации и доставки до завода была более-менее налажена. Самой большой проблемой были колеса. Все дороги были усеяны осколками и бытовым мусором. Колеса пробивались чуть ли не ежедневно, а взять новых нам было негде.
