Порой обуревало такое чувство бессильного негодования, что хотелось сотворить что-то… хоть кулаки об стену разбить, хоть башку, чтобы выпустить из себя эту удушающую бессильную ярость.
Рядом с Ярославцевым на соседней койке, шконке по-блатному, месяца за два до его освобождения из СИЗО оказался интересный человек с редким именем Маркел и отчеством Григорьевич. Поразительная личность – седой как лунь старик в преклонных годах, а глаза молодые, чистой голубизны, человек, не смирившийся со своей участью, но умеющий принимать действительность со спокойным достоинством такой, какая она есть.
Многое он о себе не рассказывал: кто он, что сотворил и почему сюда попал, называл лишь номер статьи и что ему инкриминируют, да и все. Но иногда, когда старика одолевала бессонница, брался размышлять о жизни вслух и делился с Василием философскими мыслями.
– Человек, Василий Степанович, странное существо. Вот, например, мы все очень привязаны к своей жизни и ужасно боимся ее потерять и расстаться с ней, а при этом все время на нее жалуемся.
Вот мы с вами сидим здесь, и нам кажется, что все пропало и это самое страшное, что с нами могло произойти, чудовищная несправедливость, злая корысть и умысел людей. А если вдуматься, мы здоровы, руки-ноги и голова у нас на месте, родные-близкие живы, слава богу, и тоже без хворей страшных, значит, уже повезло.
И невольно Ярославцев начинал обдумывать эти его высказывания, примерять их к себе и находил в них некое освобождение от напряжения, переосмысление того, что случилось, скорее чувствуя интуитивно необходимость внутреннего успокоения, ровности, а не раздирающего душу состояния беспомощности.
– Большую часть жизни, – говорил Маркел Григорьевич, – человек проводит в ожидании лучшего будущего, мы постоянно думаем: хочу вот то-то в будущем, будет у меня то-то, и тогда я ох и заживу, постоянно ждем каких-то перемен, а меньшую, оставшуюся часть жизни, проводим в сожалении об упущенных возможностях, ушедших в пустые мечтания и ничегонеделание, и о пройденных годах.
И только редкие люди, по-настоящему свободные и сильные духом, позволяют себе роскошь жить здесь и сейчас, радуясь каждому дню. Вот ведь вы же сейчас думаете, как хорошо-то было там на свободе, и думаете, что ж я, дурачок, этого раньше не ценил. А ведь выйдет из застенков каждый из нас, здесь присутствующих, порадуется свободе недолго и вскорости снова будет не замечать того хорошего, что имеет каждый день.
