Хоронившие Костю нелюбимые и чужие родственники, перепуганные до паники информацией от пострадавшего мужика, кое-как доковылявшего до них, о том, что им могут сделать ата-та какие-то страшные дядьки за то, что обидели Костиных девочек, мгновенно покинули кладбище, даже не завершив процедуру погребения, то есть даже не опустив гроб в могилу, оставив в полном недоумении и растерянности рабочих, ждавших рядом с лопатами.
И Ася с Евгенией смогли завершить весь обряд в покое и тишине, достойно проводить отца и мужа.
Рабочие, войдя в их положение, сняли крышку гроба, чтобы девочки могли проститься с покойным, а потом, снова заколотив крышку, закончили погребение. Ася с мамой возложили розы на свежую могилу и еще долго молча сидели рядом прямо на комковатой влажной земле.
Вернувшись домой, накрыли стол, позвонили родным в Воронеже и все вместе – те там, «на проводе», за столом, держа трубку у уха, они здесь, в Москве, – помянули, как и положено.
А потом была длинная ночь, изменившая жизнь их обеих.
Ночь, которую они проговорили с мамой, сидя на кухне с включенным бра, как сидели накануне его смерти Женя с Костей всего несколько дней назад.
И Ася узнала, почему убили ее отца и чем он по-настоящему занимался.
Костя собирался уезжать из страны, в которой практически мгновенно была убита наука и которая выплевывала за ненадобностью все свои гениальные умы и свой научный генофонд и достояние. Фигня, что утверждают, будто бы смерть советской науки началась в девяностых, – нет, разваливаться она начала гораздо раньше, а к концу восьмидесятых уже практически полностью была уничтожена вся по всем направлениям.
И было в этом явлении явное предательство. Явное! Только мало кто об этом говорил тогда и упоминает сейчас. А если и не предательство, то тупость людей, курировавших фундаментальную и прикладную науку. И Полянский-то с его аналитическим гениальным умом отчетливо понимал, куда все катится, и чем закончится, и как будет через десятки лет с кровью, потерями, надрывом и колоссальными финансовыми затратами восстанавливаться и так и не восстановится до конца все, что херили сейчас, сливая Западу и тупо «в унитаз».
Полянский хотел уехать еще в девяностом, к тому же прошлый, восемьдесят девятый, год он провел в Америке, работая с коллегами, занимавшимися той же проблемой, что и лаборатория его НИИ, так сказать, по обмену опытом и наработками. Между прочим, там же мимоходом защитил и докторскую диссертацию.
