– Двести душ мне в рот смотрят. Мне их кормить надо.
– Дай мне самому им сказать хотя бы! Они все равно узнают!
– Стоит, думаешь? – вздохнул Сухой. – Чтобы от тебя?
– Стоит!
* * *Договорились: людей собрать после ужина, когда закончатся смены на фермах. До тех пор – чтобы Артем помолчал. Он и молчал, примеряя на себя опять свою старую жизнь на ВДНХ. Велосипеды. Дозор в туннеле. Палатку. Жизнь обмалела ему и больше не налезала.
Хвостом таскался за ним потерянный Илья Степанович. Договорился с Сухим, чтобы оставили его на станции.
Вот Артем показывал ему, как и что у них тут налажено.
Хотя учитель был и плюгав, но понравился сразу Дашке-Шубе. Отпоили его жидким чаем – грибы на исходе. Расспросили о биографии. Он отмалчивался, ну и Артем его не сдавал.
Зато слушал хорошо. Вот, рассказывая о станции, Артем то тут, то там – и о себе вставлял. Само получалось. Бродили между палаток, и наплывало. Тут, мол, Женька жил. Друг детства. Вместе с ним открывали ворота на Ботаническом саду.
Он умер потом: кто-то в дозоре рехнулся, когда черные шли на ВДНХ, и убил его. А тут вот в первый раз Хантера увидел и был сам наповал им сражен. Вот, ходили по ночному пустому залу, и он взял Артемову судьбу в свои лапищи и в минуту завязал ее в узел, как арматурину. Ну и так далее. О черных. Теперь смешно уже было о них умалчивать. Была трагедия всей жизни, оказался пшик. Илья Степанович мелко кивал, как будто ему было до этого всего дело. А о чем он там думал – кто его знает.
Так дотерпел до вечера.
Такой царский ужин, конечно, не только своим был назначен. Позвали желающих. Столы накрыли в тупичке – в «клубе», на возвышении – там, где начинался обрубленный коридор, над путями – и к новому выходу.
Отгудели дневные смены, люди пришли из душевых, чистые и как могли нарядные.
С закусками вышло скудно, но Прошка все искупил. Приготовили его чудесно. Подавали запеченного, голову отдельно. Голова жмурилась, уши были пергаментными от жира.
Мясо нежное, салом только чуть-чуть прослоенное: вовремя забили. Во рту таяло. Наливали грибной хмель из старых еще запасов. Люди поднимали тосты все искренней.
– С возвращением!
– Здоровья тебе, Артем!
– Анечка! И за тебя!
– Ну и детишек вам уж наконец!
– И, не сочтите за подхалимаж, за родителей! То есть – за тебя, Сансеич!
Выделился из вечери раззадорившийся Петр Ильич с рыжими волосами венцом вокруг малиновой плеши.
