И… Я к ним туда попал случайно. К красным. Мы – все. Тысяч, не знаю сколько, народу. И их – из пулеметов. Мне там… Женщина какая-то… Меня попросила сына подержать. Лет пяти-шести. Я взял его на руки. Ее убило. И я подумал тогда: нам с тобой придется этого мальчика усыновить. И через минуту его тоже.
Аня забрала у него бутылку. Глаза у нее блестели.
– У тебя руки холодные.
– У тебя губы холодные.
Пили молча, по очереди.
– Мы теперь тут будем жить?
– Я им должен рассказать всем. Сухому. Всем. Нашим. Завтра. Спокойно.
Первым, пока им другие все по-своему не рассказали.
– Думаешь, они тебе поверят? Они никуда не пойдут, Артем.
– Посмотрим.
– Прости.
– Нет. Не надо. Это я… Я.
– У тебя даже язык холодный.
– Зато у меня сердце горячее. А ты вся в мурашках.
– Давай сюда свое сердце. Хочу согреться.
* * *Проснулись поздно – и одновременно.
Наконец оделся в обычное: свитер, вытертые джинсы – вместо постылого официантского костюма. Сунул ноги в калоши. Подождал, пока Аня оденется.
Выползли из палатки – улыбаясь.
Соседские тетки глядели на них с осуждением и завистью. Мужики предлагали угоститься куревом. Артем поблагодарил, взял.
– А где Сухой? – спросил он у случившейся Дашки-Шубы.
– Сюрприз тебе готовит. Ты что ж, облысел, что ли? Говорили тебе!
– Где?
– В свинарнике.
К отчиму пошли вместе.
Хлев находился в туннельном тупике. Дошли до конца станции, здороваясь со всеми. Как на привидение на него смотрели. И на Аню – как на героя.
– Там он, твой! Порося режет! – махнула в дальний конец загона Айгуль.
Сперло дыханье.
Пошли мимо протянутых через прутья мокрых розовых пятаков. Толкались у корыт подростки. Ревели кабаны. Хоркали огромные матки с бесцветными ресницами, утыканные каждая десятком пищащих крохотных поросят.
Сухой, в резиновых ботфортах, ходил в загоне между годовалых кабанчиков. Рядом стоял свиной бригадир, Петр Ильич, пояснял.
– Этого не бери, Алексанлексеич. Этот хворал, горьковато будет. Вон этого, резвого советую. Прошка. Иди сюда, Прошка. Ты бы раньше сказал, Алексанлексеич.
Их бы за сутки не кормить надо.
– Ну… И у меня нежданно… – не видя Артема, говорил Сухой. – Вернулся сын. Я-то боялся, все. Ни слуху, ни духу. А он живой. И с женой. Помирились, кажется. Радость. Ладно, давай Прошку твоего.
– Проша… Прошенька. Иди сюда. Вот как его теперь выманишь, заразу эту? Ему бы поголодать чутка, сам бы вышел за кормом. А тут… Не, не тащи его. Свинья насилия не любит. Дай, есть способ.
Артем встал, не доходя. Смотрел на Сухого.
