Никто из них не заговаривал, тишина была давящей, противоестественной. Разумеется, выучка но старика не оставляло ощущение, что, оттачивая навыки тела, у этих людей подавляли навыки души. И теперь перед ним был совершенный механизм для умерщвления, все элементы которого были безвольны, и только один, внешне неотличимый от прочих, нес программу. И когда он скомандует «огонь», остальные, не раздумывая, предадут огню и Тульскую, и любую другую станцию, и все живое на них.
Слава богу, они шли не тем перегоном, где застрял поезд с сектантами.
Несчастные получили небольшую отсрочку перед Судилищем: сначала расправятся с Тульской и только потом возьмутся на них.
Повинуясь незаметному для Гомера сигналу, колонна внезапно сбавила шаг. Через минуту и он понял, в чем дело: станция была уже совсем близко. Прозрачную, как стекло, тишину гвоздем проскребали чьи-то истошные вопли…
И еще, еле слышная, абсолютно неуместная, заставляя старика сомневаться в своем рассудке, навстречу пришельцам по капле сочилась удивительная музыка.
* * *Трубка проглотила старика целиком; ничего, кроме прерывистого голоса, квакающего в ее динамике, он не замечал. И Саша решила, что более удачного момента для побега ей уже не подыскать.
Бочком она выбралась из приемной, дождалась снаружи Леонида и повела его за собой – сначала к переходу на Серпуховскую, потом – в туннель, который отведет ее к тем, кто в ней нуждался. К тем, чьи жизни она могла сохранить.
И еще он должен свести ее с Хантером.
– Тебе не страшно? – спросила Саша у музыканта.
– Страшно, – улыбнулся тот. – Но зато у меня есть подозрение, что я наконец-то делаю что-то стоящее.
– Ты ведь не обязан со мной идти… А вдруг мы умрем? Ведь можно сейчас взять и остаться на станции, не ходить никуда!
– Будущее человека сокрыто от него. – Леонид с ученым видом ткнул пальцем вверх, надул щеки.
– Ты сам решаешь, каким оно будет, – возразила Саша.
– Да брось, – усмехнулся музыкант. – Мы все – просто крысы, которые бегут по лабиринту.
В ходах устроены дверцы-задвижки. И те, кто нас изучает, иногда поднимают их, иногда опускают. И если сейчас дверца на Спортивной опущена, тебе туда нипочем не попасть, скребись сколько хочешь. А если за следующей дверцей капкан, ты в него все равно угодишь, даже если будешь чувствовать неладное, потому что другого пути нет. Весь выбор – бежать дальше или подохнуть в знак протеста.
– Неужели тебе не обидно, что у тебя такая жизнь? – нахмурилась Саша.
