Простояв так немного, он снова начал различать мелкие шумы, которые заполняли здание Библиотеки, но ничего похожего на голос, на зов, ему услышать не удалось. Хуже того, он ровным счетом ничего и не чувствовал, и даже если предположить, что голос, о котором говорил Данила и другие брамины, на самом деле мог быть ощущением совсем другого рода, дела это не меняло.
– Нет, ничего не слышно, – развел он руками.
– Ладно… – помолчав, вздохнул Данила. – Пойдем на другой ярус, их здесь девятнадцать. Будем искать, пока не найдем.
С пустыми руками нам лучше не возвращаться.
Выйдя на служебную лестницу, они поднялись по бетонным ступеням на несколько этажей, прежде чем попытать счастья еще раз. На этом ярусе все было похоже на место, куда они пришли вначале: средних размеров комната с застекленными окнами, несколько канцелярских столов, привычная уже поросль на потолке и в углах и два расходящихся в разные стороны коридора, заполненные бесконечными рядами книжных полок по обе стороны узкого прохода.
Потолок и в комнате, и в коридорах был низкий, чуть больше двух метров, и после невероятного простора вестибюля и Главного Читального Зала казалось, что не только протиснуться между полом и потолком, но даже и дышать здесь нелегко. Стеллажи были плотно заставлены тысячами разнообразных книг, причем многие из них казались совершенно нетронутыми и прекрасно сохранившимися – должно быть, Библиотека строилась так, что даже когда люди забросили ее, в ней сохранялся особенный микроклимат.
От такого сказочного богатства Артем ненадолго даже забыл, зачем он здесь, и углубился в один из рядов, осматривая корешки и с благоговением проводя по ним ладонью. Решив, что его напарник услышал то, ради чего его сюда отправили, Данила сначала не мешал ему, но потом наконец понял, в чем дело, и, довольно грубо схватив Артема за руку, потянул дальше.
Три, четыре, шесть коридоров, сотня, вторая стеллажей, тысячи и еще тысячи книг, вырываемые из кромешной тьмы хранилища желтым пятном света, следующий ярус, еще один… Все тщетно.
Артем не ощущал ровным счетом ничего такого, что можно было бы принять за голос, за зов. Вообще ничего необычного. Он вспомнил, что если брамины на заседании Совета Полиса посчитали его за избранного, наделенного особым даром, ведомого судьбой, то у военных нашлось собственное объяснение его видениям: галлюцинации.
На последних этажах он что-то начал чувствовать, но совсем не то, чего ожидал и хотел.
