На пути объявлялись то женщины в передниках, то мужчины в подтяжках на голое тело, сквозняк клочьями нес из чьей-то кухни пары грибного рагу, и вдруг, вырулив из какого-то заворота, понесся по бульвару, жмурясь и хохоча, карапуз на трехколесном велосипеде.
– Оказывается, есть и на Марсе жизнь, – произнес Артем.
– Видите? А нас демонизируют, – через плечо улыбнулся ему унтер.
Упирался переход на Шиллеровскую в кирпичный тупик; Дитмар объяснил, что станция на реконструкции, так что сходить туда нынче вообще не получится.
Побродили еще там, где можно. Каждую тягучую секунду отсчитывая, побродили. И ни на одну из этих секунд унтер не отстал от них, не оставил наедине. Гадать приходилось молча.
А к сказанному времени постучались в гости.
На пороге встретила темноволосая и кареокая молодая женщина с огромным круглым животом.
– Наринэ, – представилась она.
Дитмар выхватил из рукава неизвестно уж когда и купленную шампанскую бутыль, перезалитую какой-то загадкой, и галантно вручил хозяйке.
– Жаль, вы не сможете попробовать! – он подмигнул ей. – Готов спорить, там мальчик! У моей мамы был способ узнать: если живот круглый, значит, мальчик будет. А если девочка – на грушу похож.
– Хорошо бы, если мальчик, – бледно улыбнулась она. – Кормилец.
– Защитник! – засмеялся Дитмар.
– Вы проходите. Илья придет сейчас. Вот руки помыть… уборная.
И у них действительно была своя собственная крохотная уборная. Отдельная, как в брошенных домах наверху.
Человеческий унитаз вместо дыры в полу, и фаянсовая раковина на ножке, и шпингалет на деревянной двери; на одной из стен даже висел толстый ковер.
– Красота! – сказал Дитмар.
– Очень холодом оттуда… – пояснила тихо хозяйка, подавая ему вафельное полотенце. – Утепляемся, как можем.
Гомерову курицу решено было запереть в туалете; ей даже крошек насыпали.
Пришел со службы и хозяин, жадно и любопытно позыркивая на Гомера. Пригласил в милую комнатку, рассадил на раскладном диване, потирая руки, разлил всем по чистеньким стопочкам свой чай с секретиком.
– Ну, как вам у нас тут? В Рейхе?
– Удивительно, – признался Гомер.
– А люди в большом метро нами все детей пугают, а? – смешно сморщившись, Илья Степанович опрокинул стопку. – У нас такие изменения! После новогодней речи фюрера в особенности! – он обернулся на карандашный портрет – точь-в-точь такой, как в школьном классе. – Ничего. Пускай приезжают, сами глядят.
