Я прямо проникся!
– Правда, что ли, людоеды? – уже у Артема спросил отец с кульком.
Но тут дали свет.
Охране в рацию пробурчали благословение. Дрезина чихнула. Скрипнули колеса. Поехали.
Люди выдохнули, даже ребенок затих.
Стали проплывать мимо темного ходка, заглянули с опаской.
Ходок оказался подсобкой. Тупичком.
* * *Новослободская была одной нескончаемой стройкой. На свободном пути стоял караван, груженный мешками – песок, наверное, или цемент; таскали кирпичи, мешали бетон, капали стынущим раствором на пол, промазывали щели, откачивали воду с путей.
Шумели добытые где-нибудь наверху обогреватели, гнали лопастями горячий воздух на сырую штукатурку. К каждому был приставлен охранник в сером.
– Текёт, – объяснил свитер.
Изменилась Новослободская. Тут когда-то были цветные витражи, и станцию держали чуть в сумерках, чтобы стекольная живопись ярче сияла. А по-наверх витражей раньше бежала двойная окантовка золотом, выделывая округлые арки; и пол тоже был в гранитную шашку, словно пассажир вступал на драгоценную шахматную доску, подаренную русскому царю персидским шахом… Теперь был всюду один цемент.
– Хрупкая штука, – проговорил Гомер.
– А? – Артем обернулся к нему: старик вот уже сколько молчал, странно было даже слышать его.
– Был один знакомый. Сказал мне как-то раз, что на Новослободской витражи полопались давно, дескать, хрупкая штука. А я и забыл. Сейчас вот, пока ехали, все думал увидеть их.
– Ничего. Вытянем, – уверенно сказал свитер. – Спасем станцию. Отцы могли, и мы сможем.
Если войны не будет, все вытянем.
– Наверное, – согласился Гомер. – Просто странное чувство. Я эти витражи не любил никогда, и Новослободскую-то не любил за эти витражи. Думал, безвкусица. А сейчас, пока ехал, все равно ждал их.
– Может, и витражи восстановим!
– Это вряд ли, – мотнул головой Артем.
– А нет, значит, и хрен с ними! – лопнуто улыбнулся Леха. – Жизнь и без них продолжается. Где тут выход у вас?
– Все восстановим! Главное, чтобы войны не было! – повторил свитер, хлопая Леху по спине.
Он повел их на лестницу, над путями, по перешейку – к Менделеевской. Прошли один камуфляжный кордон, другой, и только потом – граница замаячила, с коричневым ганзейским кругом на штандартах, с пулеметной позицией.
Леха вертелся, все время оборачивался зачем-то назад; надрывное было у него веселье, знал Артем, не настоящее. Гомер склеил губы и смотрел в свое подлобье, на невидимый киноэкран. Свитер продолжал нести всякое жизнеутверждающее.
