– Брокером не каждый может быть. Тут талант нужен.
– Брокером?
– Ну да. Как я. Как пацаны вон. Брокером. А как это, по-твоему, называется?
Гомер не мог даже предположить. Он был занят: старался не улыбнуться. Но уголки губ все равно тянулись кверху, как он их не насиловал.
И тут вдруг – Артем заметил – переменился. Лицо у него стало холодное и испуганное, как у мертвого. Смотрел он мимо брокера – в сторону куда-то.
– Зря ты, – высказывал ему, оглохшему, Леха. – Говно, между прочим, это кровь экономики.
Грибы-то на чем растут? Помидорки севастопольские чем удобряют? Так что – зря.
А Гомер кивнул Лехе посреди фразы на любом случайном слове и бочком, бочком – пошел от него; и от Артема. Артем черкнул его траекторию глазами: увидел, но не понял.
В скольких-то шагах от них спиной стояла тонкая девушка с белыми волосами. Целовалась с мясистым и очень основательным брокером; тот, пока целуясь, сам незаметно ногой отодвигал в сторону свое ведро, чтобы то не отбивало очарования.
Вот к ней и полз неуверенно Гомер.
– И что, думаешь, много мы на этом навариваем? – потеряв старика, Леха переключился на Артема.
Гомер подобрался к парочке и мучительно стал выбирать угол, под которым заглянуть милующимся в лицо. Узнал кого-то? Но вмешаться, выдернуть их из поцелуя не смел.
– Те чо? – складками на загривке ощутил его мясистый. – Чо те нада, старый?
Девушка, оторванная от поцелуя, имела лицо распаренное и скукоженное, как присоска у пиявки, которую с руки сняли.
Это не то было лицо, не искомое, понял Артем за Гомера.
– Простите.
– Отвали, – сказала пиявка.
И Гомер, померкнувший, но еще не успевший успокоиться, примкнул опять к Артему с Лехой.
– Ошибся, – объяснил он.
Хотя Артем решил ничего не спрашивать: открутишь вот краник со старческими откровениями, а у него еще резьбу сорвет.
– Конечно, не могла… С таким бы ни за что… Дурак старый… – сказал тогда Гомер сам себе.
– А что, в ущерб себе работаете? – спросил Артем у Лехи.
– Ущерб не ущерб… Ганза с каждой поставки половину снимает пошлинами. А теперь вообще… С карантином с этим.
Ганзой называл себя союз станций Кольцевой линии. Транзит любых товаров из всех концов метро шел через ганзейские рынки и сквозь ее таможни. Многие челноки, чем пробираться, рискуя шеей, через все метро, предпочитали довезти свое добро до ближайшего базара на пересечении кольца с радиальными ветками и отдать все местным дельцам.
