Впереди шел Летяга – здоровый, несгибаемый. За ним Артем с Колей. Леха к своему распятию прибился, и на нем, как на отломанной корабельной мачте, молясь единственным известным словом, выгребал. Как-то они сумели склеиться, и так их вело к ганзейской границе.
– Мам! Ма-ма! Ты где? – вспомнил мальчишка; но там, где он ее оставил, уже ничего не было.
Всех красных смяло и стоптало. Появились из темноты переходов флаги – белое поле, коричневый круг.
– Наверх, – просил у людей Артем. – Не сюда. Наверх.
– Мам! Маааааааааааа!
Он попытался слезть, спрыгнуть в жернова, чтобы оттуда вытащить мамку свою.
Но Артем поймал: растопчут в секунду.
Подумалось такое: он этого мальчика не может теперь бросить. Он должен его взять себе. На сколько ему жизни хватит – на столько и взять. А как растить? Вдруг представил себе: он вернулся к Ане и у них этот пацан, которого Артем сейчас за лодыжки держит. И живут они все вместе… В Полисе? На ВДНХ? Захотелось туда, в такую жизнь – на минутку, посмотреть.
Загорелись над укреплениями прожектора, постарались народ ослепить.
Но народ и вслепую знал, куда идти.
– Грибоооооооооов!
– Государственная граница! – крикнули им. – Федерация станций! Кольцевой линии! Откроем огонь! На поражение!
– Помиииииилууууууууй!
И все: напрасно они все выжили там, на лестнице.
Спустил мальчишку с плеч, взял на руки – чтобы не сняло поверх голов его пулями. Он вырывался. И Артем думал: черт, а ведь ответственность какая – сейчас его с собой таскать везде.
А Сухой как… Как Сухой Артема – взял вот и таскал всю жизнь, так же вот, случайно подобранного.
Он – смог. А Артем – сможет?
Тактактактактактактактактак! – застрекотало.
Повалились первые, самые храбрые, упали вторые, отчаянные, но сзади все перли и перли – третьи, четвертые, сотые, двухсотые. Артем спиной вперед повернулся, чтобы Колю закрыть.
– Мама, – сказал Коля.
– Тише, – попросил Артем.
Прошли мимо заплутавшего мертвеца в черной балаклаве.
Страшно на себя брать ответственность за другого, тем более шестилетнего.
На всю жизнь с ним себя связывать… Это как?
Коля расслабился, перестал вырываться.
Артем опустил глаза – а тот мертвый. Руки свесились, ноги болтаются, голова белобрысая запрокинута, в груди дырки. На излете попало. Закрыл собой Артема.
– Сука трусливая, – сказал Артем себе. – Трусливая дрянь. Говно.
Размазал сопли, поискал, куда мальчишку положить, но не было куда. А потом и их троих швырнуло на укрепления, на ганзейские пулеметы.
