– Правда?
Олег пожал плечами и сказал:
– Всяко лучше, чем гнить на убогом постоялом дворе. Тебе, наверное, и молока никто не вынесет.
Домовой грустно закивал, свалянные в сосульки космы закачались.
– Не вынесет, – подтвердил он. – Уж несколько лет молока не пил.
– А домовые любят молоко.
– Страсть как любят, – согласился домовой мечтательно. – Сладкое, только из-под коровы, теплое.
– И сухари.
– Ага, – еще больше воодушевилась лохматая голова. – Домашние, из белого хлебушка. Да можно и из черного. Так я их тоже давненько не грыз.
Меня из людей уже никто и не видит. Диву даюсь, как это ты меня заприметил.
– Тот, кто зрит, а не просто глазеет, тот и может заприметить, – сообщил Олег мудро. – Ты, действительно, перебирайся в замок какой-нибудь. Найдешь себе занятие, будешь жильцов развлекать.
Домовой воодушевился еще больше, видно, с ним давно никто не разговаривал.
– И песни смогу петь? – спросил он.
– Можно и песни, – согласился Олег. – Знавал я одного. Песни пел, на дудке играл. Знаешь, как его женщины любили? Стаями ходили за ним и выстраивались в ряд.
На лохматом лице домового заблестел широкий оскал улыбки, он радостно проговорил:
– Женщину мне давно пора найти. Добрую жену. Будет помогать мне по хозяйству. Ну и для души. Без души оно вообще не надо.
– Это верно…
– Буду песни им петь, дворец охранять, а они станут меня молоком и сухарями кормить.
– Ага, – отозвался Олег. – Найдешь какие-нибудь цепи, будешь на них музыку играть.
Домовой усмехнулся хрипло:
– Да я и ставнями постучать могу, и на половицах наскрипеть.
Знаешь, как красиво? Хошь покажу?
– Не надо. Верю.
– Ну ладно, – согласился домовой. – Не хочешь – как хочешь. Но я умею. Красиво так, протяжно. Оно когда с ветром в трубе в унисон – аж душа разворачивается, и слеза по лохматой щеке течет. Страсть как красиво.
– Это да…
– Хороший ты человек, – с протяжным выдохом проговорил домовой. – Знаешь и чтишь старый покон. За это тебе честное домовническое благодарствие.
– И тебе ответное, – проговорил Олег.
Домовой скрылся во тьме угла, а Олег снова перевернулся на бок, рядом зашевелилась Люсиль, поерзала и прижалась к его спине мягким боком. Ее голос прозвучал сонно и заспанно.
– С кем ты разговаривал?
– Ни с кем. Спи.
Слабеют старые боги. Слабеет старая сила. Кто мог знать, что однажды великие духи, которым поклонялись, будут прятаться по углам и ждать кусок сухаря, как великую милость. Меняется мир, только непонятно куда. И от этого страшно.
