К одной и второй…
Я сразу поняла, что он имел в виду Дарину. Черт. Ей что пришлось обратиться к Максу? Конечно, пришлось, и то, что он сейчас стоял передо мной — явное тому подтверждение. Угрызения совести, смешиваясь с возмущением, не давали мне уступить:"
"— Да что вы хотите от меня? Что? Я не ребенок уже, что хочу — то и делаю. Может хватит корчить из себя заботливых робин гудов?
Было заметно, что Макса этот разговор начал потихоньку раздражать, и он, приближаясь ко мне, вытащил из внутреннего кармана куртки пачку Маrlbоrо и достал оттуда сигарету, тем самым показывая, что пора выходить на улицу:
— Послушай, меня мало заботит, что ты там хочешь.
Ты сейчас уезжаешь со мной. Доставлю домой — а дальше пусть твой папа сам с тобой разбирается.
— Папа? Со мной? В перерывах между очередным убийством и минетом секретарши?
Я видела, как на скулах Макса заходили желваки. Он был зол, чертовски зол, я испытывала его терпение и понимала: единственное, что его пока еще сдерживает — это то, что я не чужой ему человек.
Да и читать нотации он не привык. Иногда мне даже казалось, что он, когда смотрит мне в глаза, видит намного больше, чем остальные. Это не жалость, не сочувствие, не долбаное сострадание, а понимание. Понимание и молчаливая поддержка.
— Я твоему отцу свечку не держал и очень надеюсь, никогда не придется. Это не мое гребаное дело. А ты, дура мололетняя, могла сейчас нарваться. Ты понимаешь это вообще?
— На что нарваться? На что? Нашел чем напугать… — произнесла эти слова и почувствовала себя так, словно меня облили ледяной водой.
Стало вдруг так холодно, грустно, одиноко и что хуже всего — мне было себя жалко. До такой степени, что хотелось просто уткнуться кому-то в плечо и плакать… навзрыд, долго, чтобы вместе с этим соленым ручьем выплеснуть из себя унижающую меня жалость.
Макс заметил и то, как изменился тембр моего голоса, и как я поникла, словно на плечи взвалили тяжелую ношу. Всего одной секунды порой бывает достаточно, чтобы почувствовать, как покрывается толстым слоем льда твоя душа.
Как тухнет блеск в глазах и гордая осанка сменяется неуверенной сутулостью. Обычно такие секунды называют моментами истины. Макс отвел взгляд, понимая, что в моих глазах застыли слезы. Подошел ближе и, обняв за плечи, повел мня к выходу:
— Ничего, мелкая, прорвемся. Давай, пообещай мне, что больше ни одного урода на пушечный выстрел к себе не подпустишь.
