Обида вперемешку со злостью стали вдруг настолько сильными, что я, собрав все силы, резко повернулась и ударила его между ног.
""Вот так, тварь, получи. Я не боюсь больше. Не боюсь. Не сломаешь."" — каждое слово — как очередная волна, которая захлестывала меня, заставляя бороться, давая возможность вынырнуть на поверхность, а потом накрывала с головой, относя все дальше — на глубину.
Его крики заставили меня содрогнуться — такое чувство, что просыпаешься от глубокой дремы, преодолевая состояния между сном и реальностью.
Только его вопли не вызвали во мне никакой жалости — пусть орет, обзывает, воет от боли — мне все равно. Мне это было нужно — почувствовать, что я могу за себя постоять. Что больше ни один урод в мире не сможет сделать мне больно.
— Карина… ну все, проехали, — подруга пыталась сменить тему и разрядить обстановку. Именно поэтому мы и подружились — ни одна из нас не задавала лишних вопросов и не лезла в душу… — Ты сегодня вечером сможешь вырваться?
— А что сегодня?
— Да ты что.
У Ефимова предки свалили, он устраивает мега-крутую вечеринку… Ты не можешь это пропустить.
Я слушала ее и… завидовала. Да, я завидовала тому, с каким искренним восхищением она говорила об очередной гулянке. Завидовала, потому что это, черт возьми, нормально, в 15 лет визжать от предчувствия такого праздника. Где все мои сверстники общаются, веселятся, девочки шушукаются с подружками и обсуждают очередного красавчика. А мне нужно делать вид, что я такая же. Так легче… и мне, и им.
Чтоб не нарваться на очередную порцию жалости и сочувствия…
— Ничего себе. И с каких это пор Ефимов перестал бояться своего грозного папашу?
— Каринаааа, наверное ему надоело плакать в углу от того, как все его называют… — Танька заливисто засмеялась, так искренне, что даже мне захотелось улыбнуться.
— А как его называют?
— Ты что, реально не знаешь? — она продолжала хихикать, оглядываясь по сторонам, и тогда прислонилась к моему уху, — его называют ""Да, мой господин."""
"Теперь засмеялась я, вспоминая, как каждый раз, когда Ефимов заходил в класс, парни подрывались с места, приседая в реверансе и снимая с головы воображаемую шляпу, чтобы поприветствовать нашего заучку словами ""Да, мой господин"".
Он настолько боялся своего отца, что даже один его вид заставлял Ефимова бледнеть, краснеть, зеленеть — и все это то по очереди, то одновременно. Слабаков никто не любит. Их даже не жалеют — потому что они не способны вызвать уважение.
