От содрогающегося тела великана отлетали плиты каменной брони, со шлепками отпадали тяжелые шматы мяса — в некоторых угадывались безжалостно смятые тела шурдов, целиком со странно изменившимися и словно бы разжеванными кем-то конечностями и головами. Мне было плевать — меня трясло в дикой агонии. В меня вливалась жизненная сила нескольких десятков живых существ разом! И это ни с чем несравнимое удовольствие!
Несколько мгновений я будто парил, приподнявшись над землей, и впитывал, впитывал в себя силу!
А когда приоткрыл глаза, то узрел лишь огромную кучу камня и плоти.
Безжизненную кучу.
Рр-р-рах!
Сзади сработал метатель, по воздуху завизжали мелкие камни, пронесшись над двором поселения и обрушившись в ущелье, по пути снеся несколько десятков обезумевших птиц. Поселение продолжало жить и продолжало огрызаться на нападки врага.
Медленно повернув голову, я взглянул на противоположную сторону ущелья.
И встретился взглядом с взором седого священника в белой рясе. Мы неотрывно глядели друг на друга.
Он и я. Расстояние между нами слишком велико, но я был уверен — отец Флатис смотрел только на меня, и его взор отнюдь не светился радостью. Его лицо бесстрастно… я уверен в этом… и его лицо грозно… в этом я уверен тоже…
Пульсирующая внутри тела старика жизненная сила похожа на едва-едва сдерживаемое ревущее пламя… несмотря на спокойно опущенные вдоль тела руки и неподвижность, эмоции отца Флатиса просто бушуют."
"Надо мной поднялся щит, и в него тут же ударила яростно кричащая птица, разбив себе голову, сломав крылья и умирающим комочком мяса упав на обильно покрытый кровью гранит.
Прикрывший меня ниргал бесстрастно смотрел туда же, куда и я — на отца Флатиса, на священника. Так же поступил и второй воин. Могу поспорить, что исходящую от старого священника угрозу почувствовал не только я.
Подняв лицо, я посмотрел на весеннее небо, коротко огляделся вокруг и усмехнулся.
Совсем чуть-чуть воображения — и змеящееся ущелье легко превращается в узкую реку, а скальные гранитные стены преображаются в каменные берега.
Один берег закопчен дочерна волшебным пламенем, там дотлевают уголья, оставшиеся от сожженных птиц, и неподвижно стоит там старик в белоснежном балахоне, с накинутым на плечи белым плащом. Суров и грозен взор его пронзительно-синих глаз. Он чистое пламя, он опаляющее очищение, совсем как тот ад, что он однажды мне описал. Очищение через боль испепеления… истинный Искореняющий Ересь.
