— Три дня, — твердо сказал граф. — Наши солдаты должны сначала провести зачистку от партизан. Нам с вами незачем путаться у них под ногами, — граф вздохнул. — Надеюсь, что за это время они не разрушат невозвратно… многое…
Публика громко засмеялась какой-то удачной шутке Зиверса. Раздались аплодисменты. Граф недовольно поджал губы и замолчал. Зиверс подкрутил свои щеголеватые усы и спустился с трибуны. Вместо него на место оратора забрался Черепенькин. Ну и рожа у него все-таки… Видал я многих уродцев, но псковский бургомистр на чемпионате по уродству занял бы второе место.
Потому что урод.
Он надулся важностью и открыл рот.
Но в этот момент раздался оглушительный гудок приближающегося поезда. Публика заорала и захлопала, так что никто не услышал, что там бормотал Черепенькин. Толпившиеся на перроне подались вперед, начали махать шляпами, раздались радостные выкрики.
К псковскому вокзалу приближался торжественно разукрашенный поезд. Весь в свастиках и орлах, на кабине сидят солдаты в форме и машут руками.
Оркестр громко заиграл бравурный марш. Черепенькин нахмурился недовольно, но в его сторону уже никто не смотрел.
Поезд еще раз пронзительно засвистел и остановился у перрона.
Радость и ликование растянулось минут на десять — сошедших с поезда обнимали, громко приветствовали, грохали пробки шампанского, играл оркестр, кто-то даже принялся танцевать, но в такой давке это получалось не очень.
Бл*ха, что-то я не подумал про поезд… Если Наташа действительно засела в тех деревьях, то как он ей сейчас весь вид перегородил…
Через некоторое время тишина снова восстановилась, но слушать Черепенькина не стали — время его выступления закончилось.
О чем ему взобравшийся на трибуну Рашер и сообщил.
— Друзья! — улыбнувшись во все зубы начал Рашер. — Границы Великого Рейха расширяются! И уже очень скоро, даже я бы сказал, прямо сейчас, нам потребуется много новых граждан, чтобы заселить эти бескрайние территории и привести их к порядку и процветанию! И наша с вами задача вносить свой посильный вклад в это ответственное дело!
Рашер улыбнулся и подмигнул.
Публика засмеялась, раздались аплодисменты.
— Как вы все уже знаете, я и моя супруга много работаем над тем, чтобы повысить плодовитость наших женщин. И мы уже вплотную приблизились к тому, чтобы преподнести дар нашего открытия Великому Рейху…
Рашер простер руку над трибуной, явно подражая одному небезызвестному австрийскому художнику. Рука его указывала в сторону Каролины Диль.
