Я не знаю, сколько здесь стоит жизнь, Лафат, и боюсь, Палия и Крита быстро разочаруются во мне.
— Часть денег я вам дам, ведь без вас я тоже не смог бы сбежать – меня поймали бы в первые дни. Балаец один в канганате – это всегда раб.
— Хорошо, Лафат. Я все тебе отдам, - уверенно сказала я, и он улыбнулся."
"— Я возьму несколько караванов в направлении Балаи. Так я вернусь домой с деньгами, но я хотел попросить тебя, Мали.
— Конечно. Я помогу всем, чем смогу, что будет в моих силах, Лафат, - заверила его я.
— Я хочу забрать Дашалу. Мы с женой назовем ее своей дочерью, и никто не узнает, что она была рабыней, - опустив глаза, сказал Лафат.
— Если она не будет против, разве я могу возражать? – сказала я и, вспомнив, как теперь Дашала привязана к мужчине, только обрадовалась бы, что девочка вернется в свой мир, где ей все понятно и знакомо.
— Я боюсь просить ее об этом, но есть еще время. Я хотел бы, чтобы ты спросила у нее – не против ли она. Если я спрошу, а она испугается и снова станет испуганной маленькой рабыней, перестанет верить мне… Мне будет очень плохо, - он опустил глаза.
Тлеющие ветки у наших палаток совсем не грели, но горячий чай в этом холодном песчаном море был великой радостью. Мы почти до утра пили чай с Лафатом и разговаривали. Под утро пришла заспанная Дашала и села между нами. Засыпая, она наклонилась к Лафату, и он улыбнулся, боясь пошевелиться.
— Вот видишь, думаю, она и сама не останется с нами. Только вот не думаю, что ее устроит жизнь девочки тогда, когда она так счастливо жила жизнью мальчика.
Она будет надеяться, что ты продолжишь брать ее с собой.
Ежедневно становилось ощутимо холоднее, и ночами мы жались друг к другу, чтобы согреться. Лафат весь день в дороге собирал сухие палки в редких оазисах, привязывал к своей верблюдице, и ночью мы могли позволить себе горячий чай.
Только ночью я расслаблялась Днем не переставала всматриваться в точки на горизонте, переживала, что от темной массы каравана отделится один из всадников и дождавшись нас, встретится со мной взглядом, узнает меня.
Останавливались мы всегда дальше, чем основной караван. Настроение поднималось от понимания, что скоро все это закончится.
Голос Шоарана возле нашей палатки прозвучал рано утром, как гром. Сквозь сон вначале я не поняла к кому он обращается, и не знала, как себя вести, если вдруг заглянет внутрь.
— Думаю, когда мы выйдем из Великой пустоши, этих лошадей мне придется продать.
