Когда я осмелилась повернуть голову, свекровь так же сидела у кровати в моей разгромленной спальне и смотрела на меня. Но в заплаканных, горестных глазах ее не было обвинения, не было ненависти. И я сползла на пол, положила голову ей на колени, обняла за ноги.
— Я во всем виновата, — сказала я глухо.
Она сжала меня за плечи, а затем легко погладила по волосам. Я подняла голову — свекровь плакала.
— Я очень хотела обвинить тебя, — ответила она тихо. — Но не буду. Не ты стреляла в его листолет.
Она не хотела меня ненавидеть — а мне так нужно было, чтобы хоть кто-то уничтожил меня.
— Мы поссорились, — продолжила я, глядя ей в глаза.
— Знаю, — проговорила она.
— Все знают, — срывающимся голосом крикнула от окна Рита. — Из-за нее он улетел.
Я сжалась, зарыдав.
— Маргарета, замолчи, — Леди Лотта жестко вцепилась мне в плечи, до боли. — Марина, посмотри на меня.
— Рита права, — проговорила я, запрокидывая голову и вытирая мокрые щеки. — Это я его убила. Я. Я, понимаете? Он прилетел ко мне, а мне так плохо было, и я его прогнала… Не знаю, как жить с этим… Как я хочу умере-е-еть… Простите меня, простите… — Меня снова начало трясти, и тут свекровь сама несколько раз тряхнула меня.
Губы ее дрожали, лицо было искажено.
— Чтобы я не слышала больше о смерти, — прошипела она мне в лицо незнакомо, жестко и тут же прижала к себе, к груди, укачивая и всхлипывая.
— Бедная девочка, — говорила она, гладя меня по спине, — как мы будем теперь, Марина? — Руки ее были горячими, и сердце колотилось рвано, гулко.
— Ты не знаешь, как тебе жить? Это я не знаю… теперь, когда я потеряла их обоих. Но у меня есть Берни и Рита. Рита… Рита, иди сюда, Рита… дочка моя…
От окна доносились всхлипы, а свекровь продолжала говорить, то сжимая меня, то гладя, — как бы тяжело мне ни было, я понимала, что и она на грани истерики.
— Люк часть меня, мой мальчик, сын мой… — шептала она, — жизнь моя. И ты, Марина, и твои с Люком дети… все, что осталось у меня от него.
Ты и дети. И ты обязана жить для них, — она снова сжала меня до боли, заставила поднять голову. — Я не виню тебя. Но обещай мне, что будешь жить, — она почти рычала, по щекам ее текли слезы.
Мне хватило сил только кивнуть. Страшно было, что леди Шарлотта сейчас не выдержит, сломается, потому что в глазах ее проскакивало что-то пугающее, почти безумное. Что-то, что я ощущала и в себе, — лихорадочное, болезненное, разрывающее душу.
