Слишком поздно я поняла, что горе ударило моего бедного папу ещё сильнее, чем маму. Он и правда стал считать меня сыном, совершенно позабыв, что Альбиокко давно уже нет с нами.
– Ты идёшь? – окликнула меня Хильдика, и я встрепенулась."
"– Прости, задумался, – ответила я, уже входя в роль принца.
– Оставьте тяжелые мысли, ваше высочество, – подхватила игру Хильдика. – Вас ждут государственные дела, а для этого разум должен быть ясен.
– Ты такая рассудительная, моя маленькая жёнушка, – пошутила я и ущипнула её за щёку.
Хильдика покраснела, но придав лицу строгое выражение указала мне на дверь.
Поправив берет, я вышла из комнаты, прошла коридором, куда никому кроме принцессы Хильдерики не позволялось входить, и оказалась в открытой галерее.
Незастекленные арочные окна открывали великолепный вид на море. Оно раскинулось совсем рядом – можно было услышать его мерный плеск. Солнце взошло над горизонтом и казалось огненным апельсином, который какой-то силач-великан забросил на небеса. Но мне некогда было любоваться лазурными волнами и солнечными апельсинами, потому что навстречу шел отец в сопровождении вельмож и слуг.
– Сынок! – радостно поприветствовал он меня, раскрыв руки для объятий.
– Доброе утро, отец, – сказала я и поклонилась, соблюдая придворный этикет.
– К чему эти церемонии? – отец обнял меня и расцеловал в обе щеки, привстав на цыпочки, потому что я была выше его на голову. – Скоро ты станешь королем, и это мне надо будет тебе кланяться.
– Вы никогда не будете кланяться мне, – ответила я с улыбкой.
– Для меня вы всегда будете не только отцом, но и моим господином.
– Слышали? – отец с сияющим лицом обернулся к графу Лессио, маркизу Денито и остальным. – Что может быть прекраснее сыновьей почтительности?
– Только родительская любовь, ваше величество, – ответил граф.
– Родительская любовь – безмерна, а сыновья – прекрасна, – поправил его маркиз.
– Так и есть, – отец похлопал меня по плечу и оглянулся, досадливо нахмурившись. – А где Аранчия? Почему она не вышла поздороваться со мной?
– Сестра молится в домашней церкви, – ответила я как можно спокойнее, хотя мне всегда становилось жутко, когда отец – такой добродушный с сыном, начинал раздражаться, стоило только вспомнить о дочери.
– Вы же знаете, – продолжала я ласково и терпеливо, – что Аранчия очень набожна, у нее молитвенное правило на четыре часа.
– Да, её мать была такой же, – кивнул отец. – Ладно, женщинам простительно быть слишком набожными.
