Та, что была справа, тоже пожала плечами, но тем не менее взяла крошечную перламутровую трубку со сверкающей подставки, потыкала острым ноготком в кнопки и совершенно другим, оттаявшим, весенним и радостным голосом сообщила, что к Алексею Дмитриевичу просится какой-то человек, но у него нет пропуска. Тут она прижала ладошкой трубку и спросила у Федора, как его зовут.
Он сказал.
– Как?! – удивилась секретарша и почти по слогам повторила в свою перламутровую трубку: – Федор Алексеевич Башилов.
Та, что была слева, перестала печатать и уставилась на него.
Охранник замер у него за плечом, поправляя витой шнурок за ухом. Федор оглянулся на него затравленно. Он чувствовал себя ужасно.
Перламутровая трубка что-то прострекотала, секретарша кивнула и неспешным движением вернула ее на подставку.
– Ваш паспорт, пожалуйста, – сказала она Федору уже не замороженным, но и не весенним, а удивленным голосом. – Или водительские права.
Федор полез в нагрудный карман и извлек паспорт.
– Знаете, куда идти?
Он не знал.
– Пожалуйста, в лифт и на двенадцатый этаж. Там вас проводят.
Охранник у турникета смерил его равнодушным ящеричьим взором, но турникет, к которому Федор приложил выданную ему пластиковую карточку, беспрепятственно пропустил его к сверкающим лифтам. Федор уже совершенно изнемог от напряжения, и жарко ему было ужасно.
– Зачем ты притащился сюда? – первым делом недовольно спросил отец, когда сына провели в кабинет. – Я тебя не приглашал.
– У меня… дело, – запнувшись, ответил Федор. – Я хотел поговорить.
– Какое у тебя может быть дело! – фыркнул отец презрительно.
Он стоял в фонаре огромного окна, словно вынесенного на улицу, и там, за окном, до самого горизонта простиралась окутанная морозной дымкой Москва, и красное лохматое солнце низко стояло над замерзшей рекой.
Отец оглянулся на Федора, топтавшегося в дверях, и приказал:
– Садись! Да не сюда! Вон стол для переговоров, туда и садись!
Федор решительно не знал, который из двух стол для переговоров, и отец нетерпеливо, подбородком, указал ему, куда именно нужно садиться.
Федор сел.
– Ну?
Отец все еще продолжал смотреть в окно, стоя в эркере, и казалось, что он летит над замерзшей Москвой, со своими длинными, зачесанными назад волосами, в черной рубашке и лакированных ботинках.
Демон, неожиданно подумал Федор.
– Ну?! – повторил отец с нажимом. – У меня времени нет! Говори или… проваливай!
Федор рывком вытащил рюкзак, на который плюхнулся с размаху. Сидеть на нем было очень неудобно.
