— Что ты украл?
— Я на днях поднимался в вашу спальню, там было фото на столике…
Он встал с кровати и, глотая слезы, открыл свою сумку, достал семейную фотографию и протянул ее тете Аните.
— Извините, — всхлипнул он. — Я не хотел ее красть, мне просто хотелось иметь ваше фото. Я боюсь, что однажды вы меня прогоните.
Она потрепала его по голове:
— Никто тебя не прогонит, Вуди. А вообще хорошо, что ты мне сказал про фото, на нем кое-кого не хватает.
В следующие выходные Гольдманы-из-Балтимора, теперь уже четверо, сделали в торговом центре новые семейные фотографии.
Вернувшись домой, Вуди позвонил отцу. Снова наткнулся на автоответчик и снова оставил сообщение:
Привет, па, это Вуди. Я тебе пошлю фотку, она потрясная, вот увидишь! Там я с Гольдманами. Мы все в конце недели уезжаем во Флориду. Постараюсь позвонить тебе оттуда.
Я прекрасно помню ту зиму 1990 года во Флориде; тогда Вуди вошел в мою жизнь и остался в ней навсегда. Мы сошлись сразу. С того дня началась бурная история Банды Гольдманов. Думаю, именно после знакомства с Вуди я по-настоящему полюбил Флориду, прежде мне там было скучновато.
Вслед за Гиллелем я тоже подпал под обаяние этого могучего и неотразимого парня.
В конце первого года их совместной учебы в Оук-Три в школу должен был прийти фотограф. Гиллель принес Вуди пакет.
— Это мне?
— Да, на завтра.
Вуди открыл пакет. Там лежала желтая футболка с надписью «Друзья на всю жизнь».
— Спасибо, Гилл!
— Я ее в торговом центре увидел. И себе такую же взял. Чтобы у нас были на фото одинаковые майки.
Ну, если хочешь, конечно… Если не считаешь, что это уж совсем чепуха.
— Нет, никакая не чепуха!
Класс выстроили по алфавиту, и Вудро Маршалл Финн оказался рядом с Гиллелем Гольдманом. На ежегодной фотографии школы Оук-Три за 1990–1991 годы они впервые стояли рядом, и трудно было сказать, кто из них двоих больше Гольдман.
7
До встречи с Дюком в 2012 году я никогда не думал, что человек и собака могут так быстро сдружиться. Он всегда был рядом, и я, естественно, к нему привязался.
Кто бы устоял перед его лукавым обаянием, перед нежностью, с какой он клал голову вам на колени, требуя ласки, или перед молящим взором, каким он следил за вами всякий раз, когда открывался холодильник?"
"А еще я обнаружил, что чем прочнее становились наши отношения с Дюком, тем спокойнее я общался с Александрой. Она немножко расслабилась. Иногда называла меня Марки, как прежде. Снова стала ласковой, мягкой, снова заливисто смеялась моим дурацким шуткам.
