Ослепительно сияло зимнее солнце, природа словно пришла попрощаться с ними. На церемонии присутствовали только самые близкие. Я произносил речь перед Арти Кроуфордом, своими родителями, Александрой и дядей Солом, державшим в каждой руке по белой розе. Из его глаз под темными очками струился нескончаемый ручей слез."
"После погребения мы обедали в ресторане «Марриотта», где мы все поселились. Странно было находиться не в Оук-Парке, но дядя Сол все еще не мог вернуться домой. Его номер был рядом с моим, и после обеда он сказал, что пойдет отдохнуть.
Встал из-за стола, пошарил в кармане, проверяя, там ли магнитный ключ. Я проводил его взглядом, примечая расхристанную рубашку, небритый подбородок — потом он окончательно отпустит бороду, — усталую походку.
Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но, увидев, как за ним закрылись двери лифта, я едва не крикнул, что его комната не здесь, что его комната в десяти милях к северу, в квартале Оук-Парк, на Уиллоуик-роуд, в великолепном, роскошном, удобном доме Балтиморов.
В доме, где всюду раздаются веселые песни трех мальчишек, связанных торжественной клятвой Банды Гольдманов, любящих друг друга как братья. Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но его комната находилась в трехстах милях к северу, в чудесном доме в Хэмптонах, где прошли наши счастливые дни. Он сказал нам: «Пойду к себе в комнату, отдохну», но его комната была в тысяче миль к югу, на двадцать седьмом этаже «Буэнависты», где стол к завтраку всегда накрывали на пятерых — для них четверых и для меня.
Он не имел права говорить, что этот номер с пыльным паласом и продавленной кроватью на восьмом этаже балтиморского «Марриотта» — его комната. Мне нестерпимо было это слышать, я не мог допустить, чтобы Гольдман-из-Балтимора ночевал в том же отеле, что и Гольдман-из-Монклера. Я извинился, встал из-за стола и попросил дать мне машину, чтобы съездить в ближайший магазин. Александра поехала со мной.
Я отправился в Оук-Парк. По дороге встретил патруль и сделал ему тайный знак нашего племени.
Потом остановился у дома Балтиморов. Вышел из машины и с минуту постоял, глядя на дом. Александра обняла меня. Я сказал:
— Теперь у меня осталась только ты.
Она крепко прижала меня к себе.
Потом мы немного побродили по Оук-Парку. Сходили к школе Оук-Три, я узнал баскетбольную площадку, она нисколько не изменилась. Потом мы вернулись в «Марриотт».
Александра выглядела неважно. Ее переполняла печаль, но я чувствовал, что здесь кроется еще что-то.
