Я не противилась, я причинила ей достаточно боли, чтобы продолжать добивать. Все это уже неважно, все это не имеет значения, все это в прошлом, настоящее мое беспокойно, а будущее может не наступить.
Я повернула бронзовую ручку звонка, он загромыхал где-то глухо, и я уже начала сокрушаться, что явилась напрасно, но через минуту разобрала за дверью шаги. Сперва я увидела ноги, потом подняла голову — передо мной стоял помятый лакей.
— Барышня? — сонно спросил он. — Назначено?
Я помотала головой. Ветлицкого нет, лакей дрыхнет, но попробуем.
Главное прорваться, а там посмотрим.
— Доложи обо мне: Софья Ильинична Сенцова, — уверенно приказала я. — Георгий Станиславович знает обо мне, это срочно.
Лакей рассматривал меня, прикидывая одному ему ведомое, а в моей юной груди поднималась волна отчаяния. Все идет наперекосяк, а я возомнила, что у меня все получается.
Лакей отошел, пропуская меня в прихожую. Полумрак, тишина, размеренно тикают ходики. А еще, кажется, роет лоток кот.
— Раздеться можете, барышня. А потом вон там обождать.
Там — это что-то вроде приемной, поняла я, но куртку снимать не стала. У меня в рукаве козыри, и пока рядом топчется этот шпик, я прикинусь обычным просителем. Я сделала шаг в приемную под неусыпным взглядом заспанного холуя и поняла, что адски устала.
Очень много событий за последние дни — с того ли момента, как я открыла глаза и очутилась в застенках, или раньше, когда я окончила академию, когда погрязла в долгах, когда меня затолкали в тюремную карету… Но до желанного финиша далеко, и я не могу сойти с дистанции, от того, сорву ли я вожделенную ленточку, зависит жизнь.
Я села на диван. Уютно, тепло, на окнах темные синие шторы, и много мест, куда можно усесться просителям. И все-таки вряд ли они сидят рядком, как в государственной поликлинике, от обитательниц публичных домов до купцов и портных, так что это дань моде: приемная. Я засмотрелась на статуэтку девицы с кувшином, и она напомнила мне топорные украшения парков моего детства. Ей в комплект хорошо бы разудалую девку с веслом и сурового парня с серпом и молотом.
Ветлицкий решил бы, что это скульптура местного гопника, потому что если история здесь повернет так же, как и у нас, он не доживет до дня, когда серп и молот станут государственным символом. Пустят его в расход, хотя бы и старика."
"А у меня опять преимущество: если рельсы истории одинаковы в разных мирах, я увижу, смогу заблаговременно перебраться куда-нибудь. Лет через десять. Если буду жива. Но я буду.
