Он в красках рассказывал другим рабам о том, что первое убийство совершил, будучи двенадцатилетним мальчишкой, – удушил товарища голыми руками за кусок хлеба. В то время как по легенде был простым моряком и единственным сыном престарелой матушки, которая ждала его возвращения домой.
Инео посмотрел на Фенриса, который ковырялся своими толстыми, как сардельки, пальцами в ушах, а потом вытирал их об замызганную по́том и кровью рубаху, и брезгливо поморщился.
По словам Джованни, ему осталось продержаться на арене два месяца, хотя рабовладелец открыто говорил о том, что не хотел бы отпускать его, и даже предлагал ему после освобождения остаться на арене в качестве младшего помощника.
Инео лишь вежливо благодарил его за доверие, но сам планировал как можно дальше бежать из Тургота сразу после получения Вольной на руки.
На улице начало темнеть, и усталость взяла над ним верх. Он смотрел на тихо похрапывающего Ахигу и не понял, как уснул.
Во сне он увидел ее. Они снова были в лесу. Он сидел в тени старого дуба, прислонившись спиной к стволу, с этюдником в руках и делал карандашом наброски цветка, лежавшего рядом на большом плоском камне.
– Не забывай, рисунок должен быть предельно точным, – наказала ему девушка в светлом легком платье и с венком из полевых цветов на голове. На ее коленях лежала дощечка, поверх которой находился листок с готовым рисунком остролиста, пока она старательно записывала полезные свойства этого растения.
Инео отвлекся от наброска и залюбовался нежной красотой спутницы.
Она склонилась над записями, и густые темные локоны выбились из-за уха, прикрывая часть ее лица. От усердия она высунула кончик языка и нахмурилась. Оголенные ноги были покрыты мелкими царапинками после прогулок в высокой траве, но это выглядело так естественно и трогательно, что Инео хотелось отбросить свои рисунки, броситься к ее ногам и осыпать поцелуями каждую ссадину.
Девушка так погрузилась в свою работу, что, когда в кроне дуба послышались соловьиные трели, она испуганно вздрогнула.
– Трусиха, – тихо усмехнулся он.
– Ничего не трусиха, – возмутилась она и показала ему язык.
– Трусиха, да еще и дикарка, – не унимался он."
"Инео отложил этюдник и перевел на девушку насмешливый взгляд. Она исподлобья смотрела на него и злобно сопела, отчего ее ноздри раздувались, как у разъяренного быка, а потом набросилась на него, уронив на мягкую сочную траву. Она нависла над ним и начала щекотать.
