Это единственный вид пушного зверя, у которого восьмимесячная латентная беременность. Яйцеклетка оплодотворяется и засыпает на восемь месяцев, потом просыпается, и за тридцать – тридцать пять дней развивается нормальная беременность. Как только это выяснили, так и клеточное соболеводство пошло в гору. Мех русского соболя на весь мир гремел. А про Афанасия нашего все забыли.
Значит, Леонид Иванович не ошибался, когда рассказывал, что профессор Тарасевич писал книгу по истории пушного звероводства. Вот и Чуракова подтверждает…
– Скажите, Татьяна, какова судьба научного наследия Аркадия Игнатьевича? Может быть, он что-то оставлял вашему мужу? Результаты наблюдений, экспериментов, теоретические статьи.
– Конечно, он все оставил Илюше, – кивнула женщина. – А Илюша отдал все бумаги Зое Григорьевне, директору фермы. Когда Аркадий Игнатьевич умер, взяли нового главного зоотехника, и Илюша хотел, чтобы все разработки Тарасевича сохранились и использовались. Новый зоотехник, конечно, не был ученым, таким, как Тарасевич, сам ничего нового не придумал, но все идеи прежнего зоотехника воплощал.
Во всяком случае, Илюша так говорил.
– Значит, если бы кому-нибудь захотелось завладеть кормленческими секретами Тарасевича, ему нужно было бы обращаться на ферму, к директору или к главному зоотехнику? – уточнил Егоров.
– Да, именно так. Так я и сказала тому человеку, который собирал материал для книги."
"Вот тебе здрасьте! Еще один человек и еще одна книга! И почему убийство ветврача постоянно приводит к профессору Тарасевичу, умершему за много лет до убийства? Наверное, хватит уже списывать все на случайности.
Что-то их многовато получается. Как говорится, то, что происходит один раз, может никогда больше не повториться, но то, что случается два раза, непременно случится и в третий, и в четвертый.
– Профессору Тарасевичу на будущий год исполнится сто лет, – пояснила Чуракова. – И к его столетию хотели выпустить книгу, в которую вошли бы и воспоминания о нем, и его наиболее выдающиеся статьи и отрывки из монографий.
Такой фундаментальный труд. После смерти Илюши, примерно месяца через четыре, ко мне приходил такой приятный молодой человек, спрашивал, не осталось ли у нас каких-нибудь бумаг Тарасевича и не вел ли мой муж дневники, в которых записывал бы свои впечатления о профессоре и работе с ним. Илюша дневников никогда не вел. А то, что он мне рассказывал о профессоре, я этому человеку пересказала. Ничего особенного-то я и не знала.
