Они там что, круглосуточно работают?
– Добрый вечер, Анна, – низкий, бархатный, чуть глуховатый голос заполонил, казалось, всё пространство.
Машка жестикулировала и округляла глаза, сбивая меня с толку ещё больше. Хотя куда больше.
– Я… э-э-э… – беспомощно мымрила я, пытаясь отыскать хоть одну мало-мальски приемлемую фразу. – Здравствуйте Илья Эду…
– А я уже подумал, что вы запамятовали нашу незабываемую встречу, – сквозила в его голосе ирония.
– Нет, что вы, как можно такое забыть? – не удержалась и я от сарказма.
Что мне терять? Великолепное завершение этого ужасного дня – беседа с язвительным Рейнером на сон грядущий.
– Вы всё ещё заинтересованы в лингафонном кабинете? – не стал тянуть он резину.
Это было именно то, ради чего я попёрлась два дня назад на закрытый приём.
Я могла послать его к чёрту, но если он решил всё же облагодетельствовать родную школу, то почему нет? Дети не виноваты в бедах и несчастьях взрослых.
– Да, конечно, – отчеканила я твёрдо.
– Тогда жду вас завтра к четырём часам в моём главном офисе.
Думаю, вы знаете, где он находится. Выпишу вам пропуск. Просьба не опаздывать.
Да-да, я помню: он очень занятой, деловой, крутой, а я так – пыль под ногами.
Я даже ответить не успела: Рейнер отключился. Я без сил опустила руку. Телефон жёг мне руку.
– Что это было? – выдохнула под боком Машка. Я успела о ней забыть за короткие минуты.
– Рейнер позвонил, – перевела я на неё взгляд. – Встретиться хочет.
Машка издала какой-то победный клич-вой и потрясла сжатым кулаком.
– Это ж тот самый? Супермачо?
– Кукарача, – не сдержалась я, чтобы не плюнуть в сторону этого сноба ядом.
– Да ладно тебе, – толкнула Машка меня плечом и удовлетворённо хрюкнула, – главное – результат. А ещё – не зря ты мучилась.
Ну, хоть это успокаивало, да.
Я перевернулась набок и закрыла глаза, зная, что не усну. Но думала я не о неверном Вадиме, не о спальне, где он кувыркался с какой-то бабёнкой, а вспоминала то, что случилось несколько дней назад.
Глава 4-2
27 августа
– Майская, зайди ко мне! – голос директора школы звучал властно и свысока, а жест величественной руки указывал на дверь кабинета.
Анну Кондратьевну Листьеву дети за глаза называли Анакондой. И не только потому, что её имя и отчество благоволили к этому. Что-то в ней такое было – холодно-змеиное, вечно готовое к броску. Рядом с ней каждый, хоть взрослый, хоть ребёнок, ощущал себя жертвой.
Я не была исключением.
Задница чуяла неприятности.
