А как же спектакли в рамках Чеховского фестиваля? Надо во что бы то ни стало переубедить мужа.
— Но ты вспомни, как ты радовался, когда Максим в первый раз к нам приехал и рассказал о своем плане! Тебе же было интересно, ты с удовольствием поддержал его, обещал помочь. Ты так загорелся этой его идеей!
— Ну, то было тогда, а то — сейчас… Я не думал, что это будет так долго и так трудно. И так скучно. Я перестал быть хозяином самому себе, я превратился в дурака какого-то, который служит, как верный пес, молодому богатею.
Мне в моем возрасте это противно, неужели ты сама не понимаешь?
Так бывало всегда: Вилен быстро увлекался чем-то, загорался, но точно так же быстро остывал и терял интерес.
— Но, Виленька, мы же не можем бросить Максима! Мы обещали ему, он на нас рассчитывает. В конце концов, это бесчестно — так подвести человека, который на нас понадеялся.
— Да кто бы говорил о чести! — вскипел Вилен Викторович. — У Максима твоего ни чести нет, ни совести, как у любого из политиканов, и мы, между прочим, ничем ему не обязаны.
"
"— Как это не обязаны?! — искренне возмутилась Ангелина Михайловна. — А кто купил для нас эту квартиру? Кто помог приехать? Кто нас содержит, если уж на то пошло? На наши с тобой две пенсии разве много мы бы смогли себе позволить по московским-то ценам? Ты об этом почему-то не думаешь, а я, когда за продуктами хожу, впервые в жизни не думаю о том, сколько у меня в кошельке денег и что я могу на эти деньги купить. Билеты на любой концерт — пожалуйста, новый костюм, чтобы выглядеть достойно, — пожалуйста, не хочешь ехать на метро — вызывай такси, средства позволяют.
Тебе же нравится так жить, правда? А платить за это ты не хочешь.
— Я не готов платить чувством собственного достоинства, — с вызовом проговорил он. — Мне семьдесят два года, и я не намерен прислуживать какому-то нуворишу на тридцать лет моложе себя. Я завтра же поговорю с ним и скажу, что мы уезжаем.
— Ни в коем случае, — твердо сказала Ангелина Михайловна. — Ты этого не сделаешь.
— Почему же?
— Мы должны довести дело до конца, иначе не сможем уважать сами себя.
И не забывай, речь идет не только о политических амбициях Максима, но и о нас с тобой. Нашей жизни это тоже касается.
При этих словах Сорокин как-то сник и некоторое время шел молча, потом снова заговорил, на этот раз негромко и очень зло:
— Ты всегда мечтала жить в столице, я хорошо помню, когда мы были еще совсем молодыми, ты только и говорила, что о Москве. Спала и видела, как бы оказаться здесь.
