— Вообще-то я присматриваю за тобой, — выпятил вперед грудь муж, и я сложила руки на груди.
— Я тебя об этом не просила и уж точно не была бы тебе за это благодарна, потому что ты только хуже делаешь. Вместо того, чтобы понять, что мне плохо, ты стараешься добить, — произнесла я и, обогнув мужа, пошла к спальням. Я ему ещё покажу открытый брак, пусть теперь бегает закрывает. Хоть это ничего и не изменит в наших с ним отношениях, но само злорадство грело душу. Я словно чувствовала возмездие за те его брошенные слова.
— Лера, ты ведёшь себя… — начал муж, но я перебила.
— Как бы я себя не вела, не тебе это осуждать, — холодно заметила и закрыла дверь спальни. Альберт какое-то время простоял на пороге, а потом с ворчанием ушел в зал. Я не расстроилась, а просто снова легла в постель и постаралась отключиться. Не выходило. Поэтому спустя час я все ещё лежала злая на весь мир и прислушивалась к шорохам в квартире. Альберт никуда походу так и не собирался уезжать, потому что гремел посудой, что-то ходил по коридору, заставляя меня каждый рад вздрагивать, а потом совсем от наглев, открыл дверь спальни и принес мне горячий напиток с лекарством.
Я вскинула бровь, когда началась мужская наглость. Муж поставил кружку на тумбочку и, обойдя кровать, лег на своей половине.
— Ты сейчас что это делаешь? — спросила я, искоса наблюдая за мужем, который откинул одеяло и лег на постель.
— Провожу с тобой время… — спокойно ответил Альберт, и я фыркнула.
А потом родилась тишина."
"Сотканная из десятков мыслей и приписанная сотнями образов. Она звенела и переливалась как роса на луговом колокольчике. Она пахла немного летом, тем самым, в конца которого мы встретились. С запахом речной ряски или тины, которая осела на дне фонтана. С привкусом сахарной ваты, его сигарет и моего блеска для губ.
— Знаешь о чем я жалею? — спросил тихо Альберт, глядя перед собой.
— Что женился? — прикинула я, вспоминая нашу первую с ним квартиру и окна во двор, где цвели по весне яблони с такими мелкими яблоками, из которых бабушка соседка с нижнего этажа варила варенье.
Вкус был такой отвратительный, словно застывший мед с горечью яблочных косточек, но пенсионерку никто не хотел расстраивать, поэтому и не признавались в том, что варенье угодило в основном в мусорку.
— Глупости, — сказал Альберт, поправляя под спиной подушку. — Я жалею, что вообще начал этот разговор. Не сегодня, а тогда.
