Не бывать этому. Не на тех напал, молокосос напыщенный. В этом краю живут мужики крепкие, своевольные. Чужакам спуску не дают, особенно ежели те на горло норовят наступить. Не было в Угрюмихе княжеских прихлебателей и не будет!
Едва Платонов со свитой скрылись в доме, Савелий вернулся на площадь, махнул рукой четвёрке самых надёжных мужиков, призывая следовать за ним, и отправился к себе домой.
— Видали, братцы, какого гуся нам прислали? — зашептал он, исподлобья зыркая на односельчан. — Больно уж борзый да наглый.
Не иначе как силой будет порядки свои наводить. Магичить, угрожать да зубы заговаривать.
Мужики недовольно загудели, закивали. Кузнец Фрол сплюнул под ноги и процедил:
— Не по нраву мне этот хлыщ. Видели, что он с моим любимым молотом сделал⁈ Руки так и чешутся рожу ему начистить, чтоб нос не задирал.
Остальные понимающе закивали.
Савелий остро глянул на собеседников и веско бросил:
— Так чего ждём-то? Сами видели, охрана его на другом краю деревни расквартировалась.
Причём, сержант тот прямо сказал, таков графский, мол, приказ. Вельможа, что, не понимает, куда прошлый воевода делся? Понимает прекрасно. Стало быть, нового хлыща нам привезли, как барана на убой. Никто о нём горевать не станет. Ежели по-тихому пришибём, то потом тело в лесу закопаем. Ни одна душа его не найдёт — все концы в воду. Вот и весь сказ.
Некоторые засомневались. Всё-таки поднимать руку на княжеского ставленника — риск немалый. Да и сам Платонов — тот ещё орешек, ворожбой какой-то диковинной владеет.
Алебардой махнул, как пёрышком. Опасно…
— Что же вы, мужики, призадумались? — Савелий подался вперёд, понизив голос до свистящего шёпота. — Неужто забыли, как отцы наши эту землю кровью поливали? Отстояли её от нечисти, подняли из пепла — и что теперь? Отдадим какому-то княжьему подхалиму? Да он первым делом налог назначит с каждого убитого Бздыха, с каждой крупицы Реликтов. Жизнь и так тяжела, а тут совсем взвоем!..
Остальные согласно замотали головами.
— А ведь правду Савелий говорит, — угрюмо буркнул охотник Борис, почёсывая заросший подбородок. — Мы и так едва концы с концами сводим. Торгаш-перекупщик за Эссенцию гроши платит. Знает, паскуда, что нам некуда идти, а коли воевода ещё и свою долю затребует — хоть в петлю лезь. Того и гляди, последнюю рубаху с нас снимет.
— Вот-вот, — приободрился староста, — мы что же, это молча терпеть будем? Нет уж. Наша земля — нам и решать, как на ней жить.
