"
"– Легок на помине, – буркнул он себе под нос, зарабатывая недовольный взгляд Теодора, сложившего руки на груди и смотрящего на него с выражением лица, красноречиво говорящим о том, насколько он рад тут находиться.
– Че? – вскинул брови он, не разобрав его фразу.
Мистер Уилсон незаметно вздохнул, мысленно успокаивая себя. Он был готов к тому, что с Теодором будет тяжело. Правда, он был готов к этому. Просто, видимо, недостаточно.
– Говорю, спасибо, что постучал, – с приторной улыбкой сказал мистер Уилсон громче. – Присаживайся, не стой в дверях.
– Мне и тут нормально.
– Сядь, я сказал! – рявкнул мистер Уилсон, и ошарашенный резко поменявшимся тоном обычно мягкого учителя Теодор тут же упал на стул напротив него. Мистер Уилсон вздохнул, пригладил волосы и снова нервно улыбнулся. – Надеюсь, мы быстро найдем общий язык.
– Сомневаюсь, – с изрядной долей скептицизма вставил Теодор, но он его проигнорировал.
– У нас есть всего месяц для того, чтобы тебя подготовить, поэтому работы предстоит много, и я рассчитываю на твою отдачу, – продолжил он, складывая в аккуратную стопку листы сценария и сцепляя их степлером.
– Значит, вы очень наивны, – не сдержался Теодор, и учитель сдулся, мгновенно сбрасывая маску наигранного дружелюбия, которая и без того еле держалась, и поднимая на него тяжелый взгляд.
Он очень завидовал этому мальчишке. Теодор наверняка не сталкивался в жизни с тяжелыми проблемами, не терзался душевными муками, не был на месте тех, кого сам же изо дня в день смешивает с грязью. Он шел по ровной широкой дороге, которую его родители построили специально для него, а за ним двигался конвой преимуществ, привилегий, защиты и неприкосновенности, обеспеченных богатством.
Он завидовал этому мальчишке и не имел никакого желания связываться с ним, но последнее, что он мог сейчас делать, – это потакать ему, подставляя своих ребят. Которым, откровенно говоря, повезло не так сильно. У которых не было такой ровной широкой дороги – и потому они вынуждены, спотыкаясь и теряясь, брести по узкой темной тропинке.
Мистеру Уилсону нужна была эта постановка. И ему нужно было, чтобы Теодор задействовал все возможности своего до несправедливости великолепного голоса и выложился на сцене по полной.
И он заставит его это сделать. Чего бы ему это ни стоило.
– Послушай меня, Теодор Хейз, – понизив голос, начал он, в этот раз абсолютно серьезно, без тени улыбки, – я не собираюсь с тобой нянчиться. Если ты думаешь, что я счастлив видеть тебя здесь, ты ошибаешься.
