"
"— То есть мне намекать на тренировке, что можешь невзначай выбить зубы — это нормально. А местного командора жалеешь? — Сантана хохотнул и подмигнул мне.
— Вы друг друга стоите. Один не может потерпеть, пока его невесту чуть-чуть помнут для дела. Другая по коридорам ночью слоняется и хаббасов где-то находит. Докладывай, Маккой, про свои приключения.
Я рассказала про странную записку, синяки на девушках, ночного посетителя и немного даже расписала в красках, как я за ним гналась. Но категорически отказалась селиться с Райденом.
Во-первых, мне и так тяжело. А тут, вдобавок к тяжелому физического труду, еще и репутацию шлюхи взвалю… А во-вторых — я невеста, а не жена. Почему это я должна жить с ним в одной комнате?
— Ладно, — вдруг легко согласился Райден, отошел от кровати и завалился в кресло, вытянув ноги. — Завтра ко мне эта странная девица опять лезть начнет, и мы вернемся к обсуждению моего предложения.
Как же меня иногда бесит его уверенность в собственной правоте. Вспомнив планы Юны прийти к Райдену для соблазнения, я задохнулась от возмущения.
— Так, голуби, — сказал Сантана, — завершаем беседу, пока нас не заподозрили в тройничке. Райден, отведи Стеллу к себе в комнату, проверь на безопасность и поставь охранную руну. Пусть решат, что это я о девочке забочусь, потому что — защитник и молодец! И не задерживайся там, возвращайся быстрее. Стелла устала, а нам завтра обещают сюрприз в честь приезда раненых героев в Циполь. Ты ждешь что-нибудь хорошего? Я тоже нет.
Райден набросил на меня покрывало, и мы вышли в коридор. Рядом с Камачо все казалось не страшным и даже смешным. Зато нобиль категорически отказывался оттаивать, на мои улыбки не реагировал. Комната прислуги ему не понравилась, кровать показалась слишком большой, стены пустыми, расположение опасным. Когда я начала спорить, меня вдруг схватили, прижали к стене, пришпилили трепыхающейся бабочкой. И сразу все стало неважным. Только темнота, в которой сладко целоваться, только его сорванное от ревности дыхание.
Ох, Райден.
Я изо всех сил старалась удержаться на слабеющих ногах, цеплялась за каменнонапряженные плечи. А он сиял в темноте. Исступленно гладил стонущее горло и клеймил, клеймил поцелуями как печатями. Жадно и требовательно, заставляя после каждого бессильно обмякать. Подхватывал, снова вжимал в стену, дышал шипящим, острым как укус пчелы отрывистым «Моя».
Покрывало сползло на пол, словно нас покидали тяготы дня чуждого места.
