А это дорогого стоит.
Верка
Верка так и называла ее потом — алыча: «Вырезали мою алычу». Вырезали. Сделали химию. Верка валялась на кровати без сил, как тряпка. Пила только кефир — чуть меньше тошнило. Волосы с головы падали пуками. Берешь прядь — она остается в руке. Страшно. Лийка дома почти не бывала. Такая сука выросла, господи! Чертовы гурьяновские гены. Правильно говорил отец — рожать надо с умом. Знать от кого. Потом не исправишь. Обратно не затолкнешь. Это история на всю оставшуюся жизнь. Хотя сам… «Советчик, тоже мне, — горько думала Верка.
— Влип на старости лет по самое не балуйся». Верка насчет Светика не обольщалась.
Однажды подошла к спящей Лийке, сдернула одеяло, увидела синяки на локтевых сгибах, села на пол и завыла. Поняла — все. Это конец. Край. Из этого уже не выбраться. Никогда. Потому что ни денег, ни сил. Потому что ничего в этой жизни больше хорошего не будет. Потому что неоткуда взяться этому «хорошему». Верка была человеком опытным по части людских страданий. И такой болезнью, как оптимизм, давно уже не страдала.
Звонок в дверь раздался поздно вечером — она дремала под телевизор, Лийка лежала с сильной ангиной и высокой температурой. Верка, сонная, с трудом нащупала тапки и набросила на ночнушку халат. Кого еще принесло! Наверно, кто-нибудь из Лийкиных ублюдочных дружков.
Она открыла дверь. На пороге стоял высокий мужик в темной куртке и бейсболке, глубоко надвинутой на глаза.
– Вам кого? — почему-то по-русски спросила Верка.
– Не признала, Верунь? — спросил незваный гость и снял кепку.
Свет в коридоре был тусклый. Верка прищурилась.
– Серый, ты?
Он кивнул:
– Ну ты, блядь, забралась. Думал, не отыщу.
– Проходи. — Верка отступила в глубь крохотной прихожей. Серый зашел.
– Чаю хочешь? Или бутерброд? — спросила она. — Яичницу еще могу сделать, если яйца есть.
Серый внимательно посмотрел на нее, потом оглядел прихожую.
– Да, мать, все вижу. Поимела тебя жизнь. По полной поимела.
Верка молчала.
– Нет, — продолжил он. — Жрать я у тебя не буду. Времени нет.
Я по делу зашел, на минуту.
Верка усмехнулась:
– Какое, Серый, у тебя ко мне может быть дело?
Он молча протянул ей потертый «дипломат». Верка в руки его не взяла, и Серый поставил его на пол у ее ног.
– Что это? — Она кивнула на «дипломат».
– Там — все, что тебе положено, Вер. Твоя доля. — Он замолчал и отвел взгляд. — Там — твое и Лийкино. Извини — пришлось поделить пополам. В Москве у Гурьяна осталась жена. — Он смутился. — Ну, жена не жена, а баба, короче.
