В интернате ее любили все без исключения — и заведующая, и врачи, и медсестры, и воспитатели, и даже поварихи. Когда была хоть минута свободного времени, помогала и на кухне. И Петруша рядом — круглые сутки. Она даже оставалась ночевать в интернате. Что дома-то делать? Ей казалось, что и сынок радуется — мама всегда рядом. Теперь она была совершенно уверена, что Петруша ее узнает, ждет ее. Бегала целый день, как всполошенная. Сколько дел! Петруша сыт и обихожен, она сама сыта, о хлебе не думает. Нарядов ей не надо.
Праздники справляли дружно, всем коллективом — и Новый год, и Восьмое марта, и Первомай. И все дни рождения. Накрывали в столовой столы, поварихи пекли пироги, резали салаты и запекали мясо, покупали сладкое вино. Собирали деньги на подарки. Шуре на день рождения подарили новые сапоги — теплые, удобные, на натуральном меху. Зарплату свою крошечную она даже умудрялась понемногу откладывать на черный день. Хотя этого «черного дня» уже почти не боялась. Хватит с нее черных дней. Сейчас все будет только хорошо.
Что, они с Петрушей этого не заслужили? Мало горя мыкали?
В отпуск Шура не уходила. Какой отпуск? Да и куда?
В общем, теперь у нее была огромная и дружная семья, где ее ценили, любили и уважали, и она чувствовала себя защищенной и неодинокой.
Таня
Таня с Андреем очень хотели ребенка. Очень. Но почему-то не получалось, хотя на здоровье они не жаловались. И только спустя восемь лет, когда они уже и не надеялись, Таня поняла — беременна. Господи, чудо какое! Она, конечно, мечтала о дочке — чтобы бантики, косички, платьица, лаковые туфельки и колготки в бабочках.
УЗИ показало, что будет девочка! Стали придумывать имя. Спорили до хрипоты, мнения расходились.
Таня смеялась, что назовет дочку Степанидой или Феклой. Назло всем.
Не назвала. Никак. На четвертом месяце ее увезли с кровотечением. Ребенка не спасли.
Через три недели Андрей привез ее домой, до лифта нес на руках — идти самой у нее не было сил. Легла в кровать, отвернулась к стене. Не хотелось ни с кем говорить, ни кого-то видеть.
Телефонную трубку не брала. Почти не ела. По стенке доползала до туалета.
Подняли на ноги пол-Москвы. Диагноз поставить не могли — просто человек не хотел жить.
Пролежала в кровати год. Потом начала выходить — за руку с мужем — до ближайшей скамейки. Еле шла на дрожавших ногах. Сил не было совершенно. Все казалось пустым и бессмысленным. Разговаривать могла только с Андреем. Он сидел на краю кровати и держал ее за руку.
