Тема сложная, но интересная. Сидит до полуночи, книгами обложена. Мать однажды ей сказала:
– Может, родишь, дочка? Вырастим, поднимем. Пока мы с отцом в силе.
Зоя дернулась, вскочила. Два дня ела у себя, не выходила из комнаты. Полный бойкот. Мать ходила под дверью, не решалась войти.
На третий день Зоя к ужину вышла и жестко попросила в ее жизнь не вмешиваться и идиотских советов не давать.
Мать расплакалась, отец гладил ее по руке и на Зою глаз не поднимал. Поужинали молча и, понятно, без особого аппетита.
Зоя встала и сказала:
– Спасибо.
Мать пролепетала:
– На здоровье.
Больше разговоров на тему Зоиной личной жизни не поднималось.
Шура
Детский врач зашел в палату и сел на стул возле Шуриной кровати. Сказал, что надо серьезно поговорить. Шура приподнялась на подушках и испуганно посмотрела на него. Врач взял ее за руку. Погладил и тихо сказал, что все «не здо€рово». Мальчик очень слабый. Но и это — не главное. У ребенка серьезная врожденная патология. Неизлечимая. Такие дети находятся в специальных учреждениях, со специальными программами и уходом.
Домой их, как правило, не забирают, поднять их невозможно. Ну, практически невозможно. Так что надо писать отказную.
Шура смотрела в одну точку.
– Ты молодая. Родишь еще здорового. Не ломай себе жизнь. Не справишься. Не выдюжишь, — объяснял врач.
Шура легла и отвернулась к стене.
– Ну, подумай! — вздохнул врач. — Время есть.
Шура ничего не ответила.
Девчонки в палате молча испуганно переглядывались.
Ночь Шура не спала.
Утром тяжело поднялась с кровати, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало, надела халат и тапки и вышла из палаты. Молодые мамочки тяжело вздохнули и принялись за свои дела.
Шура зашла в кабинет к заведующей. Та подняла голову от бумаг и предложила Шуре сесть.
– Постою, — махнула рукой Шура. — Когда выписываться можно? — спросила она.
– Да хоть завтра, — засуетилась заведующая. — Я же понимаю, каково тебе там лежать и на детей смотреть. Вот оформим бумаги, и позвоню твоим, чтобы они тебе вещи привезли и домой забрали.
– Позвоните, — кивнула Шура. — И для ребенка пусть все принесут. — Она развернулась и пошла к двери. — Уйду я завтра. Вместе с сыном. И уговаривать меня бесполезно.
За ней закрылась дверь, а немолодая и опытная заведующая, повидавшая немало за свои тридцать лет работы в роддоме, замерла с ручкой в руке и долго смотрела на плотно закрытую Шурой дверь.
И подумала, что ничего она в этой жизни так и не понимает.
