У двери квартиры постояла, попыталась справиться с волнением, выдохнула и наконец позвонила.
Мать тут же открыла дверь и выкрикнула в квартиру:
– Отец! Кирочка наша!
Кире опять показалось, что она попала не туда, не к своим – такого не может же быть!
Мать обнимала ее, вглядывалась в ее лицо, гладила по голове и причитала. Было такое ощущение, что встретились они спустя долгие годы разлуки – будто Кирина эмиграция давно состоялась и вот наконец пришло время долгожданной встречи.
Отец молчал и на дочь не смотрел, но и в его глазах осуждения не было.
Переживает, увидела Кира. Просто страдает – и все. И в эти минуты ей снова стало невыносимо стыдно и больно – кажется, так стыдно и больно не было никогда. «Какая же я дрянь! – подумала она. – Просто законченная тварь и сволочь! Конечно, они любят меня и очень страдают. Теряют единственную дочь. Навсегда». Кира обняла мать и разревелась.
Это был лучший, самый трогательный день в их семье за последние лет десять. И, конечно, самый несчастливый.
Но именно в то дождливое весеннее воскресенье Кира почувствовала себя дома, в семье.
Мать хлопотала на кухне, причитая и охая, что нет воскресного обеда: «Ты же не предупредила нас, Кирочка!» Да и никакого другого обеда не было, что для матери было невозможно. «Без супа и компота нет семьи», – всегда говорила она. Но, Кира заметила, холодильник был пуст, чашки после завтрака не помыты, да и после ужина, кажется, тоже – грязная посуда была навалена в переполненной мойке.
На подоконнике скорчилась засохшая герань – и это было странно и невозможно: цветы свои мать обожала и берегла. Киру поразили давно не метенный пол, пыль на шкафах и – главное – стойкий запах ментола и валерьянки.
Мать очень сдала за это время, хотя прошло-то всего ничего. А как будет дальше, после ее отъезда?
Кира страдала. Первая радость и облегчение от перемирия отошли – как не было. И она разглядела лица родителей – одутловатое и болезненное отца, серое, с темными подглазьями матери.
Увидела ее дрожавшие руки. Застиранный, блеклый от времени халат с затертыми обшлагами, старые, стоптанные на задниках тапки. И материнские пятки – заскорузлые, темные, как кусок старой коры. А она всегда следила за собой – никогда не пропускала маникюр и укладку. Отец тяжело и хрипло дышал. Губы у него были бескровные, голубоватые.
Мать чистила вялую, проросшую картошку и, порезав палец, громко расплакалась."
"Кира поняла, что отвыкла от них.
