И морщится. Боже, как же он морщится! Я говорю: давай я не буду в суп класть морковь. А он отвечает: клади, это полезно.
Да что там полезного? В отварной-то моркови?
А этот чертов кефир? Я ненавижу даже слово «кефир», не то что его вкус или запах.
Кефир. Бррр!
Обязательно свежий! Потому что свежий «способствует»! Он так и говорит: способствует! А несвежий, вчерашний, – не способствует! То есть крепит.
«И каждый вечер в час назначенный»… Незыблемый ритуал. Непоколебимый. Пусть рухнут стены, обрушится небо и погаснут звезды! Пусть я лягу в гроб! Но каждый вечер, в половине десятого, как «Отче наш».
Стакан кефира на блюдце. Не до краев! На палец не доливать. Глаз у меня, конечно, наметанный. Не доливаю.
Кефир, чайная ложка сахарного песка. Все размешать. И поднести. «Они» уже готовятся ко сну – лежат в кровати, свежая пижама из чистого шелка, свежее белье (менять раз в неделю!). Каждый раз спрашивает: «Ты белье поменяла?»
«Конечно, Всеволод! Разумеется!»
Итак, пижама, очки на носу. В руке книга – на сон грядущий.
Газет на ночь не читает… Не дай бог, расстроится! Газеты прочтутся за завтраком.
Будет хмурить брови, кхекать, со стуком ставить стакан с чаем на блюдце – выражать недовольство. Но это утром."
"Горит ночник, книга в руке. Скорее всего, «Война и мир». Причем мир он пропускает, презирает, ему нравится только война. Я приношу этот чертов стакан. На краю блюдца – ванильный сухарик. Тоже как «Отче наш». Причем средней мягкости. Или жесткости? Короче говоря, не твердый и не мягкий – приятный для зубов.
Плюс салфетка. Не бумажная – льняная. Бумажными «мы» брезгуем!
Я ставлю всю эту хрень на тумбочку и жду. Я жду! Потому что я должна отнести пустой стакан. Забрать и отнести на кухню. Потому что если он останется на тумбочке и будет пахнуть!.. Чем? Да, разумеется, кефиром! То есть кислятиной. А в спальне ничем не должно пахнуть. Ничем! Только свежий воздух, и все! Никакого запаха крема, духов. Ни-че-го!
«Они» не любят этого…
И я стою. Он пьет медленно, со вкусом. Глотает громко, неторопливо.
Причмокивает губами. Хрустит сухарем. Крошки падают на салфетку, разложенную на пододеяльнике. Выпивает все, до последней капли. Даже стучит указательным пальцем по дну стакана.
Потом стряхивает крошки с салфетки и брезгливо морщится: ему это неприятно.
Не глядя на меня, он протягивает стакан и молча кивает.
Я беру стакан с блюдцем, салфетку и желаю ему «спокойной ночи».
Он отвечает: «Спасибо». Мне же спокойной ночи он никогда не желает.
