Когда хозяйка попросит освободить дачу? Та бормотала что-то неопределенное, ссылаясь на дочь и внука, – мол, когда те захотят заехать, одному богу известно. Дочка – самодурка. Что ей в голову вступит? А она бы так и сдавала, будь ее воля – и спокойно, и копеечка капает. Странно и неприятно было зависеть от чужой непонятной воли и от капризов незнакомой им женщины. Кира умоляла хозяйку предупредить хотя бы за пару недель, смущенно объясняя, что деваться им некуда.
Как ни просила, а вышло все по-другому, нехорошо.
Хозяйка появилась ранним субботним утром и, пряча глаза, объявила, что съехать им надо немедленно – день-два максимум. Кира расплакалась. Ни Кирино возмущение – договаривались ведь! – ни ее уговоры и просьбы, ни даже призывы к совести не возымели действия. «Дочь – самодурка и стерва, поделать ничего не могу, да и вообще, у всех свои проблемы». Но уступила и благородно дала на сборы неделю – и на этом спасибо.
Что делать? Опять они выброшены на улицу, в никуда. Опять надо унижаться, торопливо искать выход, понимая, что так быстро он не найдется – вряд ли им снова так повезет.
И как не хотелось съезжать! Стоял ранний и теплый апрель, на клумбах распускались фиолетовые и белые крокусы, снег почти растаял, обнажив зеленую траву. Уже пели птицы и хорошо пригревало солнышко. Красота. Но, увы, чужая, не их. Мишка впал в такой транс, что ни Кирины утешения и уговоры, ни искренние уговоры Зяблика: «Конечно, приезжайте! О чем ты!» – ничего не работало. Это была депрессия, болезнь пока еще не очень известная и не модная.
Он почти ничего не ел, почти не разговаривал, валялся на диване или молча курил на крыльце.
А Кира снова металась – съездила в Банный, бестолково поболталась меж странных и неприятных людей – квартирных маклеров. Вдруг повезет? Не везло. Нет, квартиры сдавались – но цены! Совершенно неподъемные цены, куда им. Решилась и поехала в Жуковский. Прекрасно понимая, что общая жизнь с родителями у них не получится. Но не на вокзал же, ей-богу!
Мать выслушала ее с поджатыми губами и покачала головой:
– Нет, Кира, извини.
Мы пожилые люди со своими привычками. Я все вижу наперед – сначала начнется недовольство, причем с обеих сторон. Потом скандалы – ты знаешь отца. Да и я не железная. Нет, дочь. Извини. И потом… – Она повысила голос: – А этот твой? Когда женился, не знал, что гол как сокол? И ты не знала?"
"Все правильно. Мама, конечно, права. И обижаться нечего – на правду вообще обижаться нечего.
