Голова немного кружилась, к горлу подкатывало.
Она провела в ванной не меньше часа, пытаясь отмыться от запаха мужа и его отвратительных прикосновений. А потом сидела еще час на кровати и бездумно смотрела на свои запястья, покрытые паутиной шрамов.
Шрамы на животе, груди и ногах отчего-то бледнели и исчезали по прошествии времени. А эти оставались такими же яркими — словно напоминание о той первой ночи, когда Эйдан продемонстрировал свое истинное лицо.
Будто почувствовав к себе повышенное внимание хозяйки, отметины на запястьях зачесались сильнее.
В воздухе материализовался и плавно спикировал на кровать белый конверт. Писал отец, спрашивал, как она, звал в гости.
Амелия разрыдалась и порвала письмо в клочья, даже не дочитав. Она очень любила отца и сейчас люто, всем сердцем ненавидела Эйдана."
"А ведь ей уже приходило в голову использовать свою кровь. Как тогда, в лазарете, когда она пожелала смерти грубому раненому, и тот скончался. Думала, не раз, но так и не смогла. Одно дело — пожелать кому-то смерти, зная, что это лишь мысли.
И совсем другое — убить по-настоящему, осознанно.
Сейчас желание покончить с Эйданом стало почти непреодолимым. Мэл сцепила зубы, борясь с собой.
Она не убийца. Только боги имеют право решать, кому жить, а кому умереть…
Но как же хотелось жить самой!
Бросить все и уехать, туда, где ее никто не знает. Поселиться в тиши на берегу моря в какой-нибудь рыбацкой деревне, плести сети и смотреть на морскую гладь…
Иногда ей снились такие сны, на время вытесняющие из ее головы кошмары.
Но обычно они заканчивались или появлением во сне отца, грустно качающего головой и спрашивающего, на кого она его оставила. Или же Эйдана, врывающегося в избушку и тащащего ее домой в столицу.
Глупые мысли и глупые сны. Ей не сбежать…
Настоящее время
Монтегрейн-Парк
Нет, ей не снилось прошлое, она вспоминала. Сознательно. То, как мечтала сбежать и не могла, ставя и ставя в своей голове эти непробиваемые блоки. Вот почему ее дар перестал работать даже с растениями, как мог в детстве.
Вот почему вместо прогресса, которого так долго ждала ее бабушка, произошел регресс.
И вот почему не проходили шрамы именно на запястьях. Ведь Эйдан травмировал их снова и снова, снова и снова, однако отметины остались только от самых первых ран — тех, которыми она обзавелась в первый раз, когда тот был с ней жесток, устав наконец сдерживать свою истинную натуру. И тех, которые Амелия заполучила чуть позже, глупо и трусливо пытаясь уйти из жизни.
