И, хотя мне было бы исключительно противно называть раскормленного кнура «Михаилом Кузьмичом», решил безоговорочно подчиниться. Нельзя суетиться впотьмах, нельзя предпринимать никаких шагов, не зная наверняка запаса сил у противника. – Я только хотел поинтересоваться, какие будут указания по делу врачей.
– Не лезь поперед батьки, – и он строго нахмурил белесые бровки. – Твой номер восемь, когда надо, спросим… – Так точно, товарищ полковник, – откликнулся я, и видно было, что от этого моего обращения и возможности командовать мною Минька получает чувственное наслаждение, как хряк в теплой глинистой луже.
Он достал из ящика тоненькую папочку, вынул из нее лист, исписанный столбиком фамилий, и протянул мне:
– Вот этих всех надо эабрать и крепко отработать… Вовси, второй Коган, ларинголог Фельдман, невропатолог Этингер, Гринштейн, личный врач Иосифа Виссарионовича Майоров, профессора Зеленский, Хессин, Виноградов, Гершман, Егоров – и всех далее, по спискам.
– Товарищ полковник, может, не брать всех сразу, у нас материала пока нету, колоть их не на чем.
Не сможем дело выстроить как следует. – Как это не сможем? Сможем! – усмехнулся Минька. – И матерьялов у нас предостаточно. Ты резолюцию товарища Сталина нидел? Он снова открыл папочку и протянул мне лист сопроводиловки к делу, которую писал вчера в кабинете Крутованова.
«Бить. Бить. Бит. И. Сталин». – Вот это и есть наш главный матерьял – указание великого нождя! – веско сказал Рюмин. – И заруби себе на носу: от всех твоих хитромудрий одна глупость выходит.
Не старайся ты всегда быть умнее всех! Не глупее тебя люди над тобой сидят… Ай да Минька! Ай да неглупый человек надо мной! Какой молодец! Как он сразу вписался в нелепый восторженный прыжок своей судьбы! Ай да Минька-посадник! Всех посадит – если поспеет… Самое смешное, что была у меня за пазухой парочка слов и аргументов, чтобы перевести этого кабанюку из командирского экстаза в скучное сидение на жопе. Но ответил я пока:
– Слушаюсь, товарищ полковник, зарубить себе на носу и не страться быть умнее всех!
И не потому, что следовал совету Крутованова, а потому, что прежде, чем придушить маленько Рюмина, надо было мне разобраться в своих делах с самим Сергеем Павловичем.
Ибо сейчас я был в позе человека, пытающегося взять под мышку два арбуза. Тонкость ситуации состояла в том, что жлобство и грубые окрики Миньки меня не могли ни унизить, ни испугать – я его слишком глубоко презирал, чтобы бояться или обижаться.
