Интересно, отобрал Герцен у Огарева письменное обязательство о сотрудничестве? Черт их знает, может быть, и лежит где-нибудь в архиве их расписка о неразглашении: они ведь революционеры – народ недоверчивый, подозрительный, злой. И я широко заулыбался, растопырил руки для объятий, хотя не улыбаться мне хотелось, а заплакать от страха, напряжения и усталости. Но Джеджелава со мной обниматься не стал, а только кивнул и показал на дверь кабинета:
– Ждут…"
"Меня ждал Берия. Оказывается. Второй раз в жизни меня ждал Берия.
И снова, как тогда, в первый раз, распахнул дверь, я словно пропустил удар ногой в живот. Зияющая пустота под ложечкой. Нынешние придурки экстрасенсы сказали бы: вокруг него непроницаемое черное поле. Свидетельствую: все исторические злодеи – от Нерона до Малюты Скуратова, от Торквемады до Гиммлера – были просто розовое слащавое говно против нашего Лаврентия Палыча. Великий Пахан внушал меньше ужаса, потому что, как ни крути, а обаяние величия и огромной силы в нем было. От Берии исходил мощный ток лютой жестокости, безмерной ненависти и нестерпимого страха.
Вообще-то теперь, много лет спустя, я думаю, что он был не человек. Он был инопланетянин. Пришельцы из какого-то далекого жуткого мира всадили в человеческий голем страшную антидушу и посадили в кресло начальника тайной политической полиции. Остальное свершилось само собой. Он сидел посреди кабинета в кресле и молча смотрел на меня. Видение из страшного сна. Рыжеватая кобра толщиной с большую свинью.
Блики от люстры отсвечивали на его лысине и в мертвых кругляшках пенсне. – Подполковник Хваткин по вашему приказанию явился! – отрапортовал я вмиг зачерствевшим языком. И только теперь рассмотрел сидящих чуть поодаль Кобулова и Крутованова. Берия поднял руку и несколько раз согнул указательный палец – я не сразу догадался, что он подзывает меня ближе. А сообразив, рванул, как спринтер со старта. Замер палец, пригвоздив меня к ковру, и я услышал его негромкий гортанный голос:
– Ти в Малом тэатре пьесу «Пигмалион» смотрел? – Так точно, товарищ Берия, смотрел.
– Вот я думаю, что прэдатэль Абакумов тоже Пигмалион… – Не могу знать, товарищ Берия! – Как нэ можешь? По-моему, он слэпил из гавна звэря, который ожил и сожрал его…
Ти мэня понял?
– Так точно, товарищ Берия, понял!
Берия недобро ухмыльнулся, и лицо у него было, как сургучная печать – коричневое, неумолимое, окончательное. А Кобулов зашелся от хохота, так понравилась ему шутка шефа.
