А ведь заключительный спектакль погребения Крутованова с участием генерала Мешика и моим должен состояться только предстоящей ночью, через двадцать часов, в кабинете Абакумова. Если Крутованов узнает, что ему уже скроены белые тапочки, он должен проявть сообразительности и прыти поболее моего идиотского кабана Миньки… Надо только, чтобы Абакумов не хватился меня еще несколько часов. – Идем! – дернул я Миньку за рукав. – Куда? – ошарашенно спросил он, но послушно пошел за мной. – К Крутованову Минька вкопанно замер, и тетанус вновь полностью овладел им.
– Зачем? Ты… что?…
– Мы ему все расскажем. Не бойся, мы пойдем вместе… – мне уже нечего было терять, а пускать обезумевшего Миньку одного было все равно бесполезно.
– Не пойду… Не пойду… – он вяло мотал головой. – Ты меня, гад, и так погубил… Думаешь, я молчать буду на допросах?… Я все скажу… – Минька, это твое единственное спасение, – сказал я ласково. – А твое? – взвизгнул он тонко. – Ты обо мне сейчас не думай, я сам о себе подумаю.
И о тебе тоже.
Пока ты слушал меня – все было в порядке. Ты сам беду навлек. Зачем ты без спросу полез к министру с протоколами? Пойми, только я могу сейчас тебя спасти, прошу тебя, делай, как я говорю… Но все уговоры были бесполезны.
Минька стенал, охал, причитал, растирал на пухлых щеках свои бесцветные слезы, проклинал день, когда мы познакомились, и ни за какие коврижки не соглашался идти к Крутованову. Меня охватило отчаяние, бесконечное утомление – чувство сродни тому бессильному озлоблению, которое испытывает пловец, старающийся дотащить тонущего до берега, когда тот хватает его за горло, за руки, душит и топит обоих.
Ничего не оставалось делать, и я предпринял последнюю попытку взять его за волосы.
– Минька, поступай, как знаешь. Сейчас в административной камере оформят твой арест – ты ведь последние минуты на воле – и отправят на допрос в Особую инспекцию. Ты когда-нибудь видел, как там допрашивают?
Он испуганно вжал голову в плечи. – Ты вдряпался, Минька, в очень серьезную историю, и поэтому к тебе применят третью степень допроса, «экстренную».
Надо, чтобы ты побыстрее все рассказал. – А что мне рассказывать? – Не знаю.
Что понадобится Абакумову. Твоя беда именно в том, что ты не знаешь, что надо рассказать Абакумову. Поэтому тебя подвергнут «экстренному» допросу. Ты знаешь, что такое утконос? – Н-ну… пассатижи такие, с узкими губками… – Да. Вот тебе их и засунут в обе ноздри, начнут выламывать нос.
