– Чего ж об умерших жалеть? Павел Егорович, о чужой смерти тужить может только тот, кому вечная жизнь обещана. Бессмертный то есть. А нам-то чего жалеть? Сами в свой час помрем. – Молодец, Тихон, – хлопнул я его по плечу и, когда наклонялся, уловил еле слышный запах водочки от него, и состояние недопитости, острого алкогольного голодания, критическои спиртовой недостаточности взрывом полыхнуло во мне и осенило меня:
– Давай выпьем за помин его души! У тебя там, в дежурде, наверняка флакончик притырен.
Давай царапнем быстрей по маленькой, пусть ему земля пухом будет… Незамысловатая конвойно-сторожевая душа пришла в смятение, буря противоположных чувств вздыбила все ее караульно-служебные фибры: было лестно выпить запросто со старшим по званию, очень жалко собственной водки, манко дербалызнуть во время дежурства и противно поминать какого-то пархатого – ах, как много сомнений и соблазнов пробудил я в охранном сердце Тихона своей озаренной интуицией пьяницы, способного в трудный миг высечь выпивку из камня! И я добавил:
– Зелья не жалей, знаешь ведь – за мной не пропадет! Не выдержал мой гольштинский вохровец, приволок початую бутылку – в ней еще граммов триста семьдесят плескалось – и, решившись наконец, стал сразу торопиться, чтобы не застал нас кто-нибудь из жильцов за нарушением в подъезде правил устава караульной службы – распитием спиртных напитков на боевом посту охраны.
– Ну, Тихон, понеслась душа его в рай, ни дна ему ни покрышки! Как говорится в старинной вашей вологодской поговорке зек с этапа – конвою легче! Эх-ма! Х-ха! Заглотнул я стаканяру – будто атомный стержень в реактор спустил, и пошла во мне сразу термоядерная.
А Тихон подсовывает закусить соленый огурчик, потускневший от старости. Зеленая вода морская, пенный прибой огуречного сока прошлогодней засолки. И брауншвейгец мой пригубил, присосался к стакану, вонзился в его хрупкое стеклянное тело, как упырь в ангелицу. Выцедил до капли вампир чёртов, крякнул сипло, утер хлебало тылом ладони.
Все. Продышался я чуть, гу6ы опаленные облизал и, чтобы в расставании подчеркнуть высоту повода для нашей выпивки, сказал:
– Вот так то, брат Тихон Иваныч, крути не крути, а народ они вечный. Тысячелетия уже вымирают, а все никак не вымрут… Альпийские льдышки глаз моего штирийца залило теплой талой водой, засмеялся он громко, неуставно:
– Вечный! И клоп – вечный! Клопа ни время, ни мороз, ни яд не берут.
